Обратная связь
×

Обратная связь

Одна на миллиард

    2017 ж. 15 желтоқсанда сағат 22:18-да
  • 222,6
  • 122
  • 21
  • 222,6
  • 122
  • 21

8 февраля 1994 года в Афинах в удивительно теплый зимний день (на термометре было почти плюс восемнадцать) родилась Нектария Пелопонесс. Девочка была и вправду словно божественный нектар - такая же волшебная, необыкновенная, полная жизни и чуда. Её родители Алексис и Евангелия Пелопонесс уже почти отчаялись быть родителями, поэтому долго не могли поверить в то, что наконец обрели долгожданное милостивое чудо, которому без остатка отдавали всю свою любовь и заботу. Они были самыми счастливыми родителями на свете, потому что Нектария росла удивительной, особенной и очень умной девочкой. Своим ясным взглядом она выделялась среди остальных детей, лучистой улыбкой притягивала к себе взгляды, сладким голосом и смехом вызывала восторженные похвалы. Она была открыта всему прекрасному и доброму вокруг, любила мир, в котором жила и он отвечал ей тем же.

С отличием закончив школу, Нектария поступила в университет имени Аристотеля на факультет педагогики. Для этого ей пришлось переехать в Салоники, но выбора не было - это учебное заведение считалось самым лучшим в стране, а высшее образование, понятно, должно быть лучшим. Расстояние от Салоник до Афин – пятьсот два километра. Это пять часов езды на рейсовом автобусе, так что все праздники и многие выходные Нектария к большой радости своих родителей проводила дома. Несколько раз Алексис и Евангелия даже сами приезжали в Салоники, где Нектария устраивала им интересные активные экскурсии и незабываемые вечера.

Будущее этой необыкновенной девушки являло собой радужные и большие перспективы и ни у кого из ее близких или друзей не возникало сомнений в том, что Нектария добьется всех своих целей и воплотит в реальность самые заветные мечты, но иногда Вселенная решает, что всё должно быть по-другому.

Однажды на лекции по философии у неё внезапно закружилась голова, вдруг померкло в глазах и она чуть не упала в обморок.

Тогда всё обошлось. Она сразу же отправилась в медицинский пункт университета, в котором врачи осмотрели её и сказали, что это обычное переутомление. Они порекомендовали в ближайшие выходные отправиться к морю, отдохнуть как следует и набраться сил. Её хороший друг Кассианос сказал тогда, что берет на себя организацию предстоящего уик-энда. Он обещал интересную программу и Нектария впервые за долгое время предвкушала маленький праздник вдали от города, жаркое солнце, бархатный пляж и ласковый шум волн Эгейского моря вместо тетрадей, книг и подготовки к предстоящим экзаменам в душной комнате общежития.

Но всё это так и осталось лишь в планах, потому что вечером следующего дня Нектарии вновь стало плохо, но теперь эти ощущения были еще хуже - всю ночь она не могла уснуть, а к утру ей стало трудно дышать и глотать, руки и ноги охватила судорога. Соседка по комнате немедленно вызвала скорую. Фельдшеры, прибывшие по вызову так и не смогли диагностировать что-либо конкретное. Они ввели Нектарии инъекцию успокоительного и отвезли на Центральную Македонскую площадь в клинику Святого Луки на дальнейшее обследование.

Специалисты клиники сразу же связались с родителями девушки, которые уже через семь часов были в одной палате со своей дочерью. Она вроде и пришла в себя, но была сильно напугана и растерянна.

Алексис и Евангелия были напуганы еще больше. Что-то пошло не так и может обернуться чем-то еще более худшим. Все ощущали этот сдвиг, сбой привычного образа мыслей и жизни. В такие моменты человек понимает, что бессилен перед тем, что готовит нам что-то большее, могущественное. Болезнь Нектарии была словно огромный монстр, который выбрался на сцену жизни этой счастливой семьи и этот монстр был очень сильным, он жаждал боли и страданий.

Приступы Нектарии участились. За месяц пребывания в клинике общее состояние девушки только ухудшилось - к первым симптомам добавились еще и провалы в памяти, частичная потеря зрения, а судороги стали еще более частыми. Несколько раз Нектарией овладевали приступы паники, которые резко сменялись истериками - она плакала и звала на помощь, смотря прямо в глаза своего отца. Взгляд её был пустым, иногда даже немного безумным - тело Алексиса немело, когда он видел дочь в таком состоянии. Евангелия вообще не понимала, что происходит. Всё это стало для неё такой ужасной неожиданностью, что она, казалось, потерялась где-то на границе между вымыслом и реальностью. Яркий, благоухающий цветок всей их жизни увядал на глазах и, казалось, смысл жить дальше теперь растворился где-то среди этих больничных палат, затерялся среди голосов докторов и страданий их любимой, единственной дочери.

Психиатр клиники - доктор Айвазис около недели подвергал Нектарию различным тестам, чтобы выяснить, что именно происходит с девушкой. Она по несколько часов в день проводила в его кабинете, заполненном цветами и ярким солнечным светом; сдавала всевозможные анализы, отвечала на вопросы доктора, проходила тест за тестом, но внятного ответа на вопрос о том, что происходит с Нектарией, Алексис и Евангелия всё ещё так и не получили.

Нектария была абсолютно разбитой после всех этих процедур, засыпала крепким сном и что-то бормотала в бреду, иногда смеялась, кричала, потом вздрагивала и широко открывая свои красивые глаза, взглядом будто искала кого-то рядом. Кого-то кроме своих родителей.

Алексис и Ева дежурили в палате круглыми сутками, они не оставляли дочь ни на секунду в одиночестве, с дрожащим сердцем ожидая врачебного вердикта. А его всё не было.

Однажды Алексис не выдержал всего этого - он схватил доктора Айвазиса за грудки, вонзил в него свой полный гнева и отчаяния взгляд и истошно кричал о том, что он как никто другой обязан знать, что происходит с его дочерью.

В тот момент как раз подоспел Кассианос - он принес свежие фрукты для Нектарии. Парень попытался оттащить Алексиса от напуганного врача, который с легким отвращением, но полной уверенностью в себе отвечал, что они делают всё возможное, чтобы установить точный диагноз и спасти Нектарию. Но на лице доктора Айвазиса читалась растерянность. Это только добавляло Алексису убеждённости в своим самых страшных догадках.

На шум в больничном коридоре сбежались коллеги доктора, которые и вызволили его из цепких рук Алексиса. Они постарались успокоить отца, но тот был совершенно разбит - закрыв обеими руками лицо, он прислонился спиной к стене и сполз на пол. Сейчас он был отвратителен самому себе и ему было уже безразлично, что подумают о нём люди вокруг.

***

Через два дня доктор Айвазис вошёл в палату раньше обычного - прежде он осматривал Нектарию между восемью и девятью часами утра, но сейчас на часах было только шесть. Нектария и Евангелия спали.

Евангелия очень устала за последние дни. Она забылась крепким сном на кресле у окна, укрывшись тонким пледом, цветастый и весёлый рисунок на котором вообще никак не вписывался в интерьер палаты и в те обстоятельства жизни, в которых сейчас оказалась семья Пелопонесс. Алексис даже на несколько секунд как будто выпал из реальности, вспоминая, когда же он подарил этот плед Евангелии? Ну да, точно! Это был день её рождения. Тогда Нектария еще училась в школе и ничего не предвещало беды - жизнь шла своим чередом и это вполне устраивало Алексиса.

А теперь он находится в одной палате со своей больной дочерью. И женой, которая теперь уже, возможно, никогда не станет прежней. И он не мог ждать от неё чего-то большего в этой ситуации, потому что чувствовал - в его мире тоже происходят необратимые изменения.

Доктор Айвазис убедился в том, что Нектария и Евангелия спят, а затем жестом пригласил Алексиса в коридор, но он был сейчас не здесь, а в том периоде своей жизни, когда всё было безмятежно, спокойно, вспоминал то, как выбирал этот плед для Евы и отозвался только, когда доктор приблизился к нему и опустил свою руку на его плечо.

В коридоре клиники в то утро было тихо и свежо. На ресепшне сидела симпатичная медсестра, которая болтала с кем-то по телефону, вероятно, со своим молодым человеком. Она была красива лицом, взгляд её светился счастьем и беззаботностью. Алексису вдруг внезапно захотелось дать ей оплеуху, он не хотел видеть эту улыбку на её лице. Как она может позволять себе улыбаться и радоваться жизни тут – в больнице, в месте, где рушатся жизни и мечты? И именно сейчас – когда его дочь так тяжело больна и сильно страдает? Жизнь несправедлива и в тот момент Алексис хотел, чтобы весь мир разделил его горечь. Он еще точно не знал ничего о диагнозе и дальнейших перспективах своей дочери, но был абсолютно уверен в том, что ничего хорошего ждать не стоит. Сердце человека, сознание, душа - они как будто связаны между собой и являются индикаторами отражения сути каждого человека, его настоящего и будущего. Сердце не врет, душа может болеть, сознание говорить о чем-то - так, возможно, работает наша интуиция, которая в тяжелые или счастливые моменты жизни зачастую функционирует точнее, чем обычно.

- Кириос Алексис, - голос доктора звучал тихо и безэмоционально, но всё-таки врывался в уши Алексиса с болью, отдаваясь глухим эхом в его мозгу. Доктор понимал, что сейчас мужчина, стоящий напротив него, пребывает не в самом лучшем душевном состоянии, но ему всё-таки нужно было делать свою работу, частью которой являлось и сообщение прискорбных известий пациентам или их родственникам. Доктору нужно было продолжать, тянуть не имело смысла и он добавил: - Нам нужно поговорить и этот разговор будет не из лёгких. Вы готовы?

- Простите меня за тот случай, доктор. - Алексис почему-то не придумал ничего лучше, как именно сейчас просить извинений за инцидент в коридоре клиники: - Я был не в себе. Надеюсь, вы понимаете...

- Безусловно! Не вы первый, не вы последний. В отчаянии и гневе люди и не такое творят. Но сейчас не об этом, кириос Алексис, - доктор жестом предложил своему визави присесть на небольшой диван у стены, над которым висел плакат с цитатами древнегреческих философов. Одна из них принадлежала Аристотелю и почему-то именно она бросилась в глаза Алексису: "Жизнь требует движения и предполагает создание вещей, а не их приобретение". Забавно. Если жизнь - это постоянное движение, то сейчас Алексис явно двигался в пропасть. С каждой секундой он ощущал это всё более отчётливо.

- Мы долго не могли придти к консенсусу, но результаты тестов, анализы, заключения - лично мои и других высококвалифицированных специалистов нашей клиники говорят только об одном - ваша дочь серьёзно, очень серьёзно больна, кириос Алексис. Мы долго не могли понять, что это - Альцгеймер или другая форма деменции, но приехавший на днях из Милана мой коллега, доктор медицинских наук, психиатр с многолетним стажем господин Анчи подтвердил наши самые страшные догадки - Нектария больна недугом Крейтцфельдта-Якоба. Это дегенеративное заболевание центральной нервной системы. Редчайшая болезнь и вероятность её проявления... ну... одна на миллион... или миллиард. В моей практике такое впервые. Вообще этой болезни подвержены в основном люди в возрасте от...

- Доктор! - Алексис был как будто не здесь. Его тело парило где-то между небом и землей, он понимал, что сейчас, в эту минуту жизнь его семьи меняется навсегда. Он слышал доктора так, будто тот был где-то вдалеке. Слова вылетали из его уст быстро, но сам рот, губы доктора двигались неестественно плавно: - Вы мне скажите одно. Лишь одно. Она будет жить нормальной жизнью? Сможет? Будет учиться, рожать детей, водить автомобиль? Сможет когда-нибудь вновь стать нормальным человеком?

Доктор Айвазис смутился на мгновение, тихо откашлялся и с сожалением посмотрев на Алексиса, сказал:

- Кириос Алексис, я хочу чтобы следующие мои слова вы приняли стойко и мужественно. От этой болезни не существует лечения. Она имеет только один исход - фатальный. Жить вашей дочери осталось чуть больше года. И это наиболее благоприятный прогноз. - Доктор говорил эти слова с сожалением, но парадоксально спокойно, по всему становилось понятно, что он делал это уже много раз - сообщал подобные новости людям и да, это было частью его профессии, но Алексис не понимал, как можно так спокойно говорить о смерти? Он думал об этом мгновение, а затем слова доктора Айвазиса как будто занозой скользнули в его сердце.

ЖИТЬ ЕЙ ОСТАЛОСЬ ЧУТЬ БОЛЬШЕ ГОДА. И ЭТО НАИБОЛЕЕ БЛАГОПРИЯТНЫЙ ПРОГНОЗ.

Только сейчас до Алексиса дошла вся суть этих страшных фраз. Слов, которые разделили его жизнь на до и после.

Стены как будто заговорили, пол, потолок больничного коридора, казалось, вот-вот обрушатся. Ладони и спина Алексиса покрылись холодным потом, а волосы на голове будто отделились от скальпа и вздымились над черепом. Ни сил, ни желания плакать не возникло.

Он редко плакал. Последний раз в детстве, наверное, когда от отравления протухшей рыбой умер Ватсон - его любимый пёс, бывший ему и другом и защитником. По всей видимости эти эмоции плотно засели в подсознании Алексиса на всю жизнь и теперь он как будто ощутил их вновь, только на фоне известия о смертельной болезни его дочери те эмоции меркли и теряли важность, которой они пропитались много лет назад. И не было слёз.

Доктор Айвазис еще раз сказал, что ему очень жаль, также сообщил о том, что позже более детально расскажет о дальнейших действиях по уходу за Нектарией и отправился в свой кабинет, понимая, что сейчас Алексису лучше побыть одному.

Лицо его было убито горечью внезапной и непреодолимой как шторм новости, оно как будто меняло краску - становилось то огненно-красным, то ледово-бледным, а внутри проносились тысячи мыслей. Смерть? Как такое может быть? Он не мог смириться с мыслью о том, что его дочь сходит с ума и теперь не сможет жить нормальной жизнью как все люди на этой земле. Как сообщить об этом жене? Как теперь они будут жить дальше? Как сказать дочери, что дни её на этом свете сочтены и стоит ли вообще это делать? Где они проведут остаток жизни Нектарии? Может быть, нужно исполнить её мечту, если это в его силах? Алексиса тотчас пронзила мысль - он совсем не знает, даже и не догадывается, какова самая сокровенная мечта его дочери. Чем она жила все эти годы? О чем страдала, что волновало её?

Алексиса затрясло. Он вдруг вспомнил, что в любую минуту из палаты может выйти его жена. Если она увидит его в таком состоянии, то всё поймёт без слов. А что если это и есть наилучший вариант сообщения столь горькой новости?

Нет. Нужно взять себя в руки. Вести себя как подобает настоящему мужчине.

Алексис привстал, вдохнул полную грудь воздуха и отправился в уборную. Омыв лицо ледяной водой, он немного пришел в себя и посмотрел в зеркало.

Кто такой этот доктор Айвазис? Что еще за специалист из Италии? Почему их слова должны быть окончательным вердиктом для его любимой Нектарии? Алексис решил, что будет бороться. Они с Евангелией будут бороться. Нельзя опускать руки вот так - не сделав ровным счётом ничего. Нужно искать пути решения проблемы, указатели, которые подскажут верный путь. И они есть. Они были и будут всегда - в любой трудной ситуации. Нужно просто открыть шире глаза и внимательно оглядеться по сторонам.

Алексис включил напор ледяной воды и, наполнив ими ладони, закрыл глаза и еще раз обдал свое лицо порцией ледяной свежести, а когда открыл их, просто смотрел в зеркало, разглядывая себя и комнату в отражении. Сейчас он вдруг показался себе ничтожеством, потому что не смог предотвратить всего этого. Как? Неважно! Он мужчина и должен был что-то сделать, предусмотреть, предпринять какие-то действия, чтобы его семья была счастлива. Но теперь это всё уже не имело значения. Нужно решать уравнение с теми исходными данными, которые есть сейчас. В этот момент времени.

Он смотрел на себя в зеркало, готовый тотчас удариться о него головой и раскрошить свой череп на тысячи мелких осколков, также как и само зеркало, а вместе с ними эту усталость, страх за будущее и непреодолимую боль в душе и на сердце.

Но нужно было сражаться – битва только начинается.

В отражении зеркала всё та же пустая уборная комната. Яркое солнце за окном, бьющее лучами прямо на вымытый до блеска пол. Шелест каштанов. Едва различимый скрип движущихся от сквозняка дверей кабинок. Прохлада летнего дня и изможденный отец, который узнал сегодня, что его дочь смертельно больна.

Алексис вышел из уборной и направился в кабинет доктора Айвазиса, но того не оказалось на месте. Тогда он вернулся в палату. Две его любимые женщины всё еще спали. Рядом с дочерью стояла медсестра и расставляла на прикроватной тумбе свежую порцию медикаментов. Когда она ушла, Алексис сжал руку дочери и поцеловал её в лоб так нежно, как, вероятно, никогда прежде. Внутри смешались жалость, грусть и невероятный, еще больший прилив любви к этой девочке.

Затем он поправил плед на жене, укрыв её плечи. Она слегка потянулась и сразу же открыла глаза, с испугом глядя на него, затем сразу же перевела взгляд на дочь. Алексис успокоил её, обнял и сказал, чтобы она еще поспала немного.

Но сон у Евы прошел. Она взяла его за руку и безмолвно вгляделась в его глаза. А потом попросила выйти на улицу, прогуляться, подышать свежим воздухом.

Они сидели на скамейке у фонтана в глубине больничного парка и просто молчали.

А потом Ева неожиданно спросила:

- Она умрет, Алекс?

- Что? – отозвался её супруг будучи легком в забытье. Немного помедлив, он хотел было открыть рот для следующей фразы, но Ева продолжила:

- Я - мать, Алекс, и всё чувствую. Вы говорили с доктором?

- Да, говорили, - ответил Алексис, - и я ему не верю. Мы сделаем всё, что можем и спасем нашу девочку!

- От чего? Что он сказал? – голос Евы дрожал, плечи подергивались то ли от утренней прохлады, то ли от волнения и страха.

И Алексис рассказал ей всё, что сообщил ему сегодня утром доктор Айвазис в больничном коридоре.

Вернулись в палату они только через два часа. Всё это время Евангелия рыдала без остановки, то отстраняя Алексиса от себя, то прижимаясь к нему как никогда раньше. Когда она понемногу начала успокаиваться, Алексис постарался внушить в неё уверенность, что всё будет хорошо и они должны бороться дальше, он говорил о том, что клиника Святого Луки - не последняя инстанция и надо идти до конца, ведь речь идёт об их дочери, но у Евы уже не было сил говорить - она едва кивала головой и с трудом произносила слова.

А он просто молчал. Хрустел зубами, закрывал глаза, чувствовал, как горит его лицо. В какой-то момент ему захотелось просто убежать отсюда, забыть весь этот кошмар и вернуться к прежней жизни. Да только Ева с Нектарией и были его жизнью и теперь самым крепким, сильным в этой ситуации предстояло быть именно ему.

Только ему.

***

На следующее утро они с Евой направились в кабинет к доктору Айвазису.

Он был на месте.

Когда они вошли, Айвазис оторвал свой взгляд от бумаг на столе, снял очки, положив их перед собой и поднялся со своего огромного кресла:

- Кириос Алексис, кирия Евангелия! Прошу вас - проходите, садитесь.

Алексис с Евой заняли мягкие полукресла перед письменным столом доктора и молча переглянулись. Они не знали, с чего начать.

- Я понимаю, насколько вам сейчас тяжело, - сказал Айвазис. Его усы двигались в такт словам, - просто послушайте меня.

- Я слушаю. - Спокойно ответил Алексис, а потом осекшись, поправился: - Мы слушаем.

- Ваша дочь больна редкой формой психического расстройства, которое само по себе еще мало изучено и поэтому представляет большой интерес для современной психиатрии и медицины в целом. Вы были свидетелем того, как зарождалась и укреплялась эта болезнь и это лишь только начало. Дальше будет еще хуже - абсолютно непредсказуемые изменения в поведении, маразм, неспособность ухаживать за собой, еще более глубокие нарушения мыслительных, интеллектуальных процессов. В общем, прогрессирующая со страшной скоростью деменция.

- К чему вы клоните, доктор? – ответила Ева, взяв мужа за руку.

- Вы можете оставить дочь в клинике. Мы обеспечим ей должный уход. Сделаем всё возможное, чтобы её последние месяцы жизни были максимально безмятежными и легкими.

- Ну, конечно! Будете выматывать её своими тестами и экспериментами? Нет уж, моя дочь не подопытная крыса и она здесь не останется! Доктор Айвазис, при всём уважении к вам я не готов принять на веру ваши слова о том, что всё для моей дочери решено и выхода нет. Мы с супругой будем его искать. И мы уезжаем. Через неделю. Я за это время найду других специалистов, которые помогут нам вместо того, чтобы говорить о том, что моя дочь обречена на смерть. В двадцать два года. Как такое вообще возможно?

- Кириос Алексис, это ваше право. Но будет лучше, если она останется здесь. Поверьте, другие врачи вам скажут то же, что и я. Для нас самих является загадкой, как такое заболевание могло проявиться в столь молодом возрасте. Поэтому мы хотим выяснить причины, глубже понять природу этого недуга и, возможно, спасти другие жизни! - доктор Айвазис говорил мягко, почти по-дружески.

- Спасти другие жизни, говорите? Спасти другие жизни? А как же жизнь моей дочери? О ней вы думаете в последнюю очередь! - на последних фразах Алексис чуть не сошёл на крик, но сдержался, потому что Ева еще крепче сжала его руку, - спасибо за предложение, доктор Айвазис, но моя дочь здесь не останется!

Ева не смогла сдержать слез и закрыв лицо руками, всхлипывала, подергиваясь так, будто ей не хватает воздуха и она задыхается.

Алексис поднялся, склонился над ней, обнял за плечи, после чего они молча вышли из кабинета.

Ева отправилась в палату к дочери, а Алексису захотелось на воздух.

Несколько минут он стоял на терассе, пытался отдышаться и перевести мысли в спокойное русло, но у него совсем не выходило.

Сердце, казалось, выскочит наружу, в висках и затылке пульсировало.

Он вернулся в палату.

Ева сидела рядом с Нектарией, которая пыталась что-то сказать, но не могла, а только беззвучно открывала рот и протягивала руки к чему-то невидимому перед собой. Евангелия не могла сдержать слез. Она смотрела на Алексиса так, будто он что-то должен был сделать в ту же минуту, как-то помочь их девочке, но что он мог? Вчера утром Алексис испытал сущее потрясение и даже несмотря на то, что какая-то его часть отказывалась принимать факт скорой смерти Нектарии, в глубине своего сердца он понимал, что доктора говорили правду. Но так устроен настоящий мужчина - даже если он загнан в тупик и перед ним огромная непроходимая стена, он сделает всё возможное, чтобы постараться преодолеть это препятствие - попробует перелезть через неё, разобрать по кирпичикам или будет биться о неё головой, пока не помрёт.

О чём думала Ева? Алексису казалось, что за двадцать три года совместной жизни он достаточно её узнал, но сейчас понимал, что эта женщина всё ещё является для него загадкой. Её лицо сейчас не выражало ничего - ни боли, ни усталости, ни тревоги. Она просто молча смотрела перед собой, а тишину в палате нарушал лишь звук работающего кондиционера.

Позже Нектария уснула, под таблетками спала она крепко, иногда внезапно вздрагивала, вновь раскрывала широко свои глаза, а потом опять проваливалась в сон.

Она была не с ними, а где-то далеко. Но все-таки она была жива, дышала.

Что происходило в ее голове? Почему именно она?

Вопросов было так много, а ответов – ни одного.

Алексис сел в кресло в углу палаты и мгновенно заснул.

Сегодня был трудный день.

***

С тех прошло почти три месяца.

Ева перестала нормально питаться, начала курить, пить вино чаще обычного, потеряла вес и блеск своих глаз.

Алексис старался всегда был рядом. Он не возражал. Если это поможет Еве пережить трагедию, то пусть и пьет и курит.

С ним, кстати, тоже было не все в порядке.

Вот уже второй месяц подряд у него жутко болела голова. Приступы случались несколько раз в неделю и были такими сильными, что Алексис иногда даже вскрикивал от боли.

А еще он перестал видеть сны. Каждую ночь черная бездна – без какого-либо движения, звуков, чувств.

Он связывал все это с перенесенным стрессом и ни за что бы не обратился к врачам. Его девочка – вот, кто нуждается во внимании докторов.

Так и шли эти серые, полные боли и уныния дни. Доктор Айвазис предпринял еще несколько безуспешных попыток уговорить их оставить дочь в клинике. Не добившись своего, он лишь пожелал семье Пелопонесс удачи и сказал, что они могут вернуться в любое время.

На дальнейшие обследования, лекарства и поездки по клиникам нужно было очень много денег. Так сталось в нашем мире - чтобы получить шанс жить, нужно платить. И платить много. Поэтому Алексис и Евангелия продали свой двухэтажный уютный дом в центре Плаки и объехали за полтора месяца почти всю Европу, побывав в самых лучших её клиниках. Но везде слышали один и тот же ответ.

Да, доктор Айвазис оказался прав, но теперь Алексису не о чем было жалеть. Он знал, что сделал всё возможное, Евангелия тоже это понимала, но с каждым днем состояние Нектарии становилось всё хуже и они оба ощущали, что совсем скоро случится страшное.

За всё это время Алексис многое узнал о болезни Крейтцфельдта-Якоба, которая неумолимо пожирала мозг их дочери. У неё было много других названий - губчатая энцефалопатия, спастический псевдосклероз или прионная болезнь. Названий было много, а суть не менялась - недуг был поистине редчайшим, но тот, кто оказался в его плену, шансов на спасение не имел вообще. Современная медицина была бессильна перед этой болезнью. Всё, что советовали врачи – максимально облегчить страдания Нектарии при помощи дорогих лекарств, хотя страдания эти были под большим вопросом.

Один врач во Франции сказал им, что болезнь эта – великая тайна. Не доказано, как именно она развивается и что именно при этом чувствуют больные. Известно было только, что в ходе болезни в организме человека образуется прион - смертоносный белок, который взаимодействуя с здоровыми белками, заражает их, а те в свою очередь дают сигнал клеткам мозга к самоуничтожению. Проще говоря, головной и спинной мозг больного постепенно отмирают, делая его все менее приспособленным к жизни, заставляя совершать странные, а порой и опасные действия. Впервые болезнь описали ученые Ганс Герхард Крейтцфельдт и Альфонс Якоб. Это случилось в 1920 году и с тех пор было решено присвоить этому типу психического расстройства имена учёных, впервые её описавших.

Алексис буквально возненавидел эти фамилии за месяцы скитаний по клиникам. Ему казалось, что если бы эти два человека вообще никогда не появились на свет или родились, но не стали врачами и не открыли эту ужасную болезнь, её и вовсе бы не было. И их прекрасная с Евангелией дочь сейчас не закатывала бы глаза, не захлёбывалась собственной слюной, не бормотала что-то невнятное во сне и не ходила под себя.

Да, были моменты, когда Нектария вела себя нормально и как-будто возвращалась к жизни. Алексис и Евангелия в такие минуты наполнялись невиданной надеждой, которая угасала сразу же, когда они видели и понимали, что это даже не проблески выздоровления, а лишь странные рефлексы ее сознания. И с каждым днем они случались всё реже.

Алексис просто не мог смириться с этим. Он чувствовал, что есть какой-то способ, с помощью которого можно решить это всё - но какой? Этого он не знал.

Когда они были во Франции, к Алексису позвонил доктор Айвазис. Он хотел справиться о состоянии Нектарии и вообще узнать о положении дел.

Алексис сказал ему, что он был прав и ничего не изменилось, кроме того, что теперь они лишились еще и своего дома, поменяв его на скромную маленькую квартирку на окраине, но это ведь всё пустяки по сравнению с жизнью их дочери и попыткой сделать всё возможное…

Алексис был уверен, что в ответ на свои слова услышит в голосе доктора иронию или самодовольство. Ведь когда-то он настаивал на том, чтобы они оставили свою дочь в его клинике и, возможно, помогли бы врачам тем самым приблизится хоть на йоту к разгадке тайны этой болезни.

Но Айвазис ответил иначе:

- Знаете, после вашего отъезда я много думал о том, как бы я поступил на вашем месте?

- И что вы решили? – тихо спросил Алексис.

- Ничего. У меня была огромная куча работы и я сосредоточился на своих пациентах. А потом у моей…

Голос доктора задрожал, а потом он замолчал. Тяжело вздохнул, сглотнул слюну и продолжил:

- У меня тоже есть дочь, кириос Алексис. И она почти ровесница вашей Нектарии. Месяц назад она попала в аварию и сейчас находится в коме. Вряд ли она будет жить…

Алексиса проняло жаром. Ему стало искренне жаль доктора и он, не найдя слов, просто молчал некоторое время, а потом сказал, что всё будет хорошо.

- Приезжайте к нам, кириос Алексис. Я обещаю сделать всё возможное для того, чтобы ваша дочь последние месяцы своей жизни прожила без сильных мучений и страданий.

- Но мы с Евой… - Алексис хотел сказать доктору о том, что у них другие планы, однако Айвазис не дослушал:

- Приезжайте, Алексис. Я прошу вас. Мне нужно это. И вам тоже.

И Алексис не возражал, потому что в ту же секунду осознал, что Айвазис прав.

***

Они вернулись в клинику святого Луки уже через неделю после звонка доктора.

И все стало как прежде – привычная палата, уставшее лицо доктора Айвазиса, шум кондиционера в лунном полусвете из окна. Переполох в больничном коридоре, страшный диагноз Нектарии, разговор с доктором и первое осознание безысходности всего происходящего – как будто все это было вчера.

Теперь Ева почти не спала – она сидела рядом Нектарией и неотрывно смотрела на неё, поглаживая её волосы и руки, хотела наглядеться на любимую дочь перед тем, как её не станет. А Нектария почти всегда спала – приступы ее стали куда более сильными и теперь только сильнодействующие обезболивающие препараты были способны хоть как-то облегчить её состояние.

Тем осенним вечером Алексис уснул примерно в половине второго ночи. Ева уже тоже спала, в больнице стояла тишина, которую нарушал лишь звук шагов охранника, обходившего пустые больничные коридоры и хлёст капель дождя по окнам.

Алексис вышел из палаты и направился на балкон. Сильный дождь за считанные секунды пропитал влагой его волосы и одежду, но он не чувствовал холода. Он стоял на терассе и смотрел в небо, моля Бога о том, чтобы его дочь не умирала, не оставляла их.

В какой-то момент он заплакал и ему понравилось это ощущение. Слезы будто очищали его сердце от горечи, что накопилась в нем за всё это время.

Он встал на колени и молился. Луна светила ярко, дождь усилился, ветер свистел в ушах Алексиса и трепал его мокрые волосы.

А потом он услышал, как Нектария зовет его к себе.

Он замер на секунду и прислушался:

- Папа… Иди ко мне…

Алексиса бросило в дрожь. Он огляделся по сторонам, ощупал свое тело, протер глаза и только сейчас понял, что видит сон. Впервые за полгода.

Алексис поднимается, спешит изо всех сил в палату и видит там свою дочь. Живую, здоровую, ясную.

Она сидит на краю кровати, свесив ноги. На ней белое воздушное платье, она излучает свет и тепло.

Алексис не верит своим глазам.

Не зная, что делать от такой радости, он различает в темноте спящую Еву и уже бежит к ней, чтобы разбудить, сказать, что их дочь жива и здорова, но в этот момент слышит добрый и успокаивающий голос Нектарии:

- Пусть мама спит. Она так устала. И ты тоже. Присядь со мной рядом, папа...

Алексис, не чувствуя ног, плывет к дочери и вот он уже сидит на кровати - рядом с ней, с живой, такой реальной.

Глаза ее блестят, улыбка вселяет ощущение абсолютного спокойствия. Она говорит:

- Я в хорошем мире, папа. Здесь много добра и любви, света, тепла.

- Дочь, я не хочу с тобой расставаться, - говорит Алексис, - не уходи, я прошу тебя!

- Я должна, папа. Здесь я нужна больше, чем там. Но я буду с тобой. Мы еще увидимся. Сделаем с тобой много добрых дел - я и ты.

- Что? – спрашивает Алексис.

- Ты готов помочь мне, папа?

- Что мне нужно делать, дорогая, скажи?

- Я буду говорить с людьми твоими устами, папа. Им нужно столько всего рассказать – так много людей, которые нуждаются в истине и любви. Мы поможем им всем. Вылечим больных, наполним надеждой отчаявшихся, укажем путь заблудшим…

- Да, Нектария, да… - отвечает Алексис и будто уже не дышит.

- Ты нужен мне папа, без тебя я не справлюсь…

- Да, моя дорогая, Господи, да, я готов на всё, лишь бы быть рядом с тобой…

- Я всегда буду рядом, папа. С тобой и с мамой все будет хорошо. И со Стефанией тоже. Она будет жить, папа. Совсем скоро она вернется в ваш мир...

- Кто это? – спрашивает Алексис, но дочь словно мираж в пустыне начинает растворяться перед его глазами и напоследок он слышит:

- Папа, я вернусь к тебе. Нас ждет большой путь…

И ее больше нет.

В ту же секунду Алексис открыл глаза и тяжело дыша, приподнялся над креслом, в котором уснул.

Он потрогал свое лицо и ощутил ладонями капли теплых слез на своих щеках.

А потом ринулся к Нектарии, чтобы проверить её пульс, но уже в тот момент он точно знал – его дочь умерла…

Он взял её руку и поцеловал ладонь, погладил её широкий лоб.

Спи, дочь. Всё закончилось.

В следующую минуту Алексис выходит на терассу – именно тут он был во сне, который видел только что. Именно здесь он услышал, как она зовет его по имени. Всё было так реально.

Алексис побыл там еще немного – вдыхая прохладный осенний воздух, он улыбался и чувствовал, как его наполняет чувство спокойствия.

А потом он спускается на этаж ниже – в отделение реанимации.

Там в коридоре не смыкая глаз сидит человек, который днем спасает чужие жизни, а по ночам, надеясь на чудо, дежурит рядом с палатой, в которой вот уже больше месяца в коме лежит его дочь.

Алексис садится рядом с Айвазисом и они молчат несколько минут.

А потом Алексис говорит:

- Доктор, вы ведь никогда не говорили мне, как зовут вашу дочь?

Айвазис устало поднимает брови, не сводя глаз с белого потолка над собой:

- Да? Наверное… А как я её называю?

- Дочь, моя девочка, мой ангел, - отвечает Алексис, - но знаете что, доктор? Я ведь точно знаю, что её имя - Стефания. А еще я знаю, что она совсем скоро вернется в сознание и проживет долгую счастливую жизнь…

- Спасибо, кириос Алексис, - также устало отвечает Айвазис, - хотелось бы на это надеяться…

Алексис тоже смотрит в потолок, а потом поднимается, кладет свою руку на плечо Айвазиса и говорит:

- Не надейтесь, доктор. Можете быть уверены в этом.

А потом он направляется в палату своей дочери и уже в коридоре слышит, как рыдает Ева. Она проснулась и все поняла.

Но ничего. Она переживет это. Пройдет время и все будет хорошо.

Он знает.


Тегтер: рассказы , рассказыгалабира

21 пікір

71 GALABIRDINOV
15 желтоқсанда 2017, 22:18