Обратная связь
×

Обратная связь

Однажды в Барзовке (часть 3)

    14 апреля 2013 в 14:52
  • 10,5
  • 306
  • 1
  • 10,5
  • 306
  • 1

 

Однажды в Барзовке (часть 3)

ЭПИГРАФ СЕДЬМОЙ :«Все повторилось, все стало другим.»
                      
                                                       С. Снегов «Вторжение в Персей»
 
     Лето 1988 года. Я опять в Барзовке, на сей раз — один.  Снова знакомые лица и места, снова беспощадное солнце, выжженая трава, ночной ор цикад и небо, набитое звездами, как китель  Брежнева. Я поставил палатку рядом с Валерой Сергеевым. Его подруга  (и будущая жена) Таня загорала между нашими палатками. Это место  мы называли «танькодром».

Смена проходила под знаком Гарика Конна. Каждый вечер он  на линейке зачитывал убойной силы протоколы заседаний  Пельменя  ЦК. Как он заявил, слово «Пленум» знают все, и это  слово  навязло  в зубах. Захотелось чего-то нового и вкусного.  Так  родился  орган управления Пельмень ЦК. Сочинял он протоколы сходу,  перед  началом линейки. Народ уже не смеялся, а по-щенячьи повизгивал.  Конкуренции Гарику никто составить не мог. Попытка заехавших на день одесских джентльменов соревноваться с Гариком успеха не  имела  и не могла иметь — домашние заготовки одесситов рушились вдребезги как старый мир под ударами экспромтов Гарика.   
  
 
ЭПИГРАФ ВОСЬМОЙ:«Тут в воздухе мелькнули два ножа,                 
                              -Эй, братцы, он не наш, не с океана!» 
                                
                                                                              Из песни
 
     Любопытный  читатель  может  задать  вполне  ожидаемый  вопрос:«Ну, хорошо, вы считались  работниками  колхоза.  Но  неужели никто из керченских властей ни разу не захотел проверить, что  за фигня творится у них под самым носом?» Ну как же, как же. Я  припоминаю два эпизода встречи в Барзовке со слугами народа.

Однажды на поляне появился  какой-то  крупный  комсомольский деятель. Он благосклонно провел  вечер  на  линейке,  внимательно слушая выступающих и непроизвольно вздрагивая  во  время  конновских Пельменей. Потом он сидел с Черномором и  восторженно  говорил:" Какие ребята талантливые! А какие смелые!" Тут  он  перешел на шепот: «Даже Ленина затрагивают!» Конечно, его страхи можно было списать на провинциальность, потому что в  центральной  прессе вождя мирового пролетариата уже лягали от души. Комсомолец  уехал обратно в Керчь довольным.

Второй эпизод был смешнее. Каждый год перед открытием  сезона Черномор заходил к участковому милиционеру, в чьем ведении был барзовский берег. Как Юра его ублажал, я не знаю. Факт, что проблем с милицией не было. Но этим летом Юра закрутился и забыл зайти к представителю закона. Мент честно ждал два месяца.  На  третий месяц от злости у него расплавилась кокарда, он оседлал мотоцикл и, рыча, поехал вершить красный террор. Это было в послеобеденное время. Барзовчане расползлись по территории и млели в тени.Вдруг на поляну ворвался мотоцикл с ментовским Чаком Норрисом.

Рейнджер походил между палаток, гаркнул:«Это что за херня!  Решением Крымского крайисполкома на берегу Азовского моря запрещены всякие самодеятельные стоянки туристов. Через час очистить берег! Дайте мне топор, я лично снесу эти сраные палатки!»  Перед  набегом на Барзовку участковый в порядке тренировки шугнул две  семьи туристов, расположившихся в километре от нас. Те  быстро сложили вещи и уехали. Окрыленный успехом,  мотоковбой  решил  продолжить операцию «Дельта» на территории лагеря. И тут его ждало фиаско.

Громко зазвонил колокол-«рында». Со всех сторон на  площадку сбежались барзовчане. Участковый продолжал звать Россию к топору. Но народ вокруг рейнджера был тертый. На Чака Норриса  нацелились десятки фотоаппаратов и кинокамер. Вышел Илья Винник и с видом красной девицы, дарящей добру молодцу хлеб-соль,  протянул  менту топор, при этом приятно улыбаясь в камеры. Потом перед носом ошеломленного террориста  замелькали  удостоверения.  «Комсомольская правда»,  «Собеседник»,  «Литературная   газета»,  радиостанция «Юность» и прочие звонкие имена рвались со страниц удостоверений, и каждое имя было щелчком по носу побагровевшего служителя Фемиды. Громко вспомнив маму, участковый прыгнул в седло мотоцикла и  ускакал на родину. 
  
 
 
ЭПИГРАФ ДЕВЯТЫЙ: «За стол не обессудьте — перестройка… »
                                    
                                                                   Леонид Сергеев
 
ЭПИГРАФ ДЕСЯТЫЙ: «Если в кране нет воды...»
                           
                                                              Из песни
 
     В 1988 году большинство продуктов  продавалось  по  талонам. Керчь не была исключением. Предвидя проблемы, руководство Барзовки попросило всех приезжающих везти с собой по 2-3 килограмма сахара в общий котел. Даже при таком раскладе через две недели  сахар кончился. А завхозом лагеря была опытная туристка  из  Тагила Нина. Обнаружив, что сладкая жизнь  лагерю  больше  не грозит, она стала докапываться до причин столь скорого  растворения сахара. Ответ нашелся быстро. Своим озарением  Нина  поделилась с Аллой Мельниковой, обманутая ее русской  фамилией:«Полный лагерь евреев! Конечно, они свой сахарок зажилили,  а  общественный стрескали!» Алла ошизела на месте. Слух  о  новых  веяниях в экономике лагеря разлетелся  быстро.  Нину стали избегать,  как опасно больную. Не дождавшись окончания смены, бедная  антисемитка уехала домой. А этот случай стал основой очередного конновского Пельменя ЦК и был отмечен демонстрацией нескольких неевреев  с лозунгом «Свободу национальным меньшинствам!»
 


ЭПИГРАФ ОДИННАДЦАТЫЙ: «Люди идут по свету, 
                       
                                            Слова их порою грубы...»
                          
                                                                   И.Сидоров — Р.Ченборисова
 
     У меня на этот раз появилась серьезная обязанность. Выяснив, что я свободно пишу стихотворные экспромты, Черномор обязал  меня каждому отъезжающему писать прощальные посвящения. Выглядело это так: в четыре часа утра меня выкидывали из палатки  и  заставляли сочинять экспромты для десяти человек,  которые  решили  в  такую рань уехать домой, или за десять минут до вечерней линейки Юра давал мне список уезжающих сейчас. Пыхтя и матерясь, я  за  пять-семь минут творил шедевры и отдавал Черномору. Тот восхищался и продолжал впоследствие тиранить меня в любое время дня и ночи.

Однажды в Барзовке (часть 3)

Однажды я взбунтовался и сказал, что за десять  минут я не могу сделать качественно семнадцать посвящений, а требую  помощи. Был тут же выловлен Илья Винник и усажен рядом со мной. Ручка на двоих была одна, так что помощь со стороны Винника была  нулевой. Но тут возле нас  нарисовался  совершавший  променад  Медведенко. Сначала он обратился ко мне с дежурным  вопросом:«Как  дела?»  Я, замордованный общением с музами, послал его на...  Рыжий  вздрогнул от неожиданного хамства, затем обратился за  разъяснениями  к Виннику. Тот, увидев, что из кармана Медведенко торчит авторучка, в прыжке выхватил ее, затем гаркнул:" Сказали  тебе  идти  на..., вот и иди!" Ошеломленный Саша, ничего не понимая, лишившись авторучки, дважды посланный совершенно ни за что, ушел к костру.  Закончив бессмертные творения, мы с Винником пришли туда же. Я  обратил внимание, что во время  линейки  Медведенко  ходит  кругами вокруг костра в полной  задумчивости. Через  минут  двадцать  он отозвал меня в сторону,  громким шепотом  сказал :«Пошел  ты  сам  на...!» и, гордо  неся голову, вернулся к костру,  полностью  удовлетворенный.

 В обычай Барзовки вошли групповые ночные купания. После  линейки Женя Некрасов кричал:«А сейчас купадзе!» И все шли на  ночной берег. Вода светилась от мириад рачков,  тела  были  охвачены холодным пламенем, сверху миллионами глаз пялилось на нас  мироздание, шум, крики, песни, плеск волн — хорошо!

Совершенным сюрпризом для меня было  открытие  в  себе дара чтеца мыслей, правда, всего на две минуты. Я и Винник плескались в прибережной волне. Вдруг с  откоса  на  берег  стал  спускаться только что приехавший Леонид (оказавшийся впоследствие Иосифом,  а в Штатах — даже Джозефом) Духовный. На лице его плавали блики  от волн, и неописуемая радость сочилась из каждой морщинки.  Я  сказал  Виннику: «Смотри,  у  него  на  морде огромными буквами написано- „Я охреневаю!“ Илья посмеялся. Тут Духовный увидел  нас, подошел к полосе прибоя и  гаркнул: „Мужики!  Я  просто охреневаю тут!“ Мы с Винником чуть не утонули.

Как-то днем я сидел в тени и читал книжку.  Ко  мне  подошел Черномор и сказал: „Там к тебе друг приехал, хочет жить у тебя в палатке.“ Удивленный новостью, я пошел проверить, что это за Лжедмитрий объявился. Издалека я увидел кто это и похолодел. На  скамейке у кострища сидел свердловчанин Леонид Гришаков,  лысый  дедушка с радостной улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего. Я был не против приютить земляка, но только не Гришакова. О  его  храпе ходили легенды. Я однажды поставил у его кровати микрофон и  полчаса записывал шаляпинский храп Леонида Ивановича, в котором слышались раздолье русской земли, топот тройки и приход  грузового поезда на станцию Свердловск-Сортировочная. Эта  запись  в  Свердловске котировалась наравне со Жванецким. Дальнейшая моя жизнь в Барзовке представлялась разновидностью Освенцима. Все это мелькало у меня в голове, пока я шел к кострищу. Леня обнял меня и повторил то, что я уже слышал от Черномора.  Я  мысленно  извинился перед женой и трагическим полушепотом рассказал Гришакову о  внезапно нахлынувшей любви к  прекрасной  барзовчанке,  которая  под покровом ночи прокрадывается ко мне в палатку для известного процесса, и присутствие третьего в палатке  просто  нереально.  Леня подумал, вздохнул, сказал, что он мне завидует и  больше  на  мою палатку не претендует. Я пошел искать  Сергеева,  чтобы  тот при случае подтвердил выстроенную мной легенду. Жить Гришаков стал  в хозяйственной палатке, хотя за не очень большую сумму  мог  взять отдельную палатку напрокат, но пересчитав все на поллитры,  решил поступиться удобствами в угоду Бахусу. Угождал он ему ежедневно и из палатки показывался редко.

Несколько дней нас изматывала группа  социологов  из  Киева. Один из них, захлебываясь, говорил мне:»Вы сами не понимаете, что тут происходит! В мире нет аналогов!  Большая  группа  творческих людей варится в собственном соку совершенно отдельно от остального мира! Да на вас только ленивый не сварганит диссертацию!  Есть похожие примеры, например, театр на гастролях. Но это нельзя назвать полной изоляцией, они все же живут в  городе  среди  людей." Социологи распихивали среди барзовчан гигантского объема  вопросники, на предложения повесить их в сортире  отвечали  застенчивым смехом и долго и нудно выцыганивали  заполнение  страниц.  Набрав материала на пару Нобелевок, они ко всеобщей  радости  отбыли  из лагеря.

Однажды в Барзовке (часть 3)

На вечерней линейке во время вызова «на ковер» Иосифа Долгого, тот выходить для расправы отказался, заявив, что «Иосиф  Долгой еще не приехал из Харькова». Находчивость  оценили,  и фраза про неприезд Долгого стала  дежурной.  Через неделю в Барзовку приехала жена Осика. У входа в лагерь она  встретила  кого-то  из аборигенов и спросила, как найти Осика. Абориген совершенно автоматически сказал: «Долгой еще из Харькова не приехал». Жена  обалдела — Осик уехал из дому в Барзовку неделю назад. Пройдя дальше, она наткнулась на валяющегося в тени Валеру Сергеева.  Задав  тот же вопрос, она получила тот же ответ. Затем Валера оглядел  ее  с ног до головы и спросил, кем она доводится отсутствующему Иосифу. «Женой»- трагически прошептала та. Для Валеры,  если  представлялась возможность розыгрыша, не было ничего святого.  Глядя  ей  в глаза наглым взглядом, он удивленно спросил:«Как — жена? А  Ленка тогда кто?» В это время вдалеке показался Осик и сразу попал  под раздачу. Его лепету жена не верила, и с трудом  пламя,  разожженное Сергеевым, удалось погасить. Валера же в это время сидел  под кустом и громко хохотал.

Я еще до той поры не был в Барзовке до полного закрытия  сезона.В 1988 году мне эта возможность представилась. Мы своими руками разбирали лагерь. Более печального труда у меня  не  бывало. На чистой поляне без привычных строений кухни,  костра,  туалетов мы справили в походных условиях день рождения Туриянского. Я  написал стихи, Винник  сочинил  музыку,  и  песня-поздравление  печально прозвучала над разоренным гнездом. После чего мы уехали на вокзал, и поезд повез нас в Москву. 

Однажды в Барзовке (часть 3)

В Москве произошла последняя хохма, завершившая  сезон  барзовского веселья. Я три дня жил у Володи Туриянского. Как-то  вечером Володя и Тося позвали меня с собой на день  рождения  какого-то их знакомого туриста. Я отказался, ссылаясь на  полное  отсутствие знакомства с виновником торжества и  предстоящей  компанией. Туриянские, с презрением обозвав меня «интеллигентом»,  ушли праздновать, а я отправился шляться по Москве. Поздно вечером, вернувшись, я застаю злого Володю и веселую Тосю. Тося, давясь от смеха, рассказала душещипательную историю. Рядом с Туриянским на дне рождения сидел какой-то незнакомый  юноша.  После  первой же рюмки он стал звать Туриянского «Вова». Туриянский  терпел-терпел панибратство и вдруг взорвался :«Да какой я  тебе  ВОВА!  Я  тебя старше в три раза и знать тебя не знаю! Ты еще ВОВИК скажи!» После этой отповеди юноша вздрогнул, побледнел и  заплакал:«Владимир Львович! Да я… Да мы… Простите! Водка подействовала… Да  вы для меня КАК ГЕНИЙ ЧИСТОЙ КРАСОТЫ!!!» После чего, путаясь в  слезах и междометиях, юнец пытался поцеловать руку опешившего барда. Тося помирала со смеху.      И была ночь, и было утро. А утром я уехал в Тагил.


 
                  ОТСТУПЛЕНИЕ — ЗАКЛЮЧЕНИЕ 
  
А теперь серьёзно! Я прекрасно понимаю  читателя,  поскольку периодически им являюсь. Читатель не любит, когда скучно, нудно и неинтересно. И я с ним согласен. А в моих писаниях  может  наступить момент, когда тот, для кого я это все вываливаю  на  бумагу, скажет:«Пойду-ка лучше почитаю Веничку Ерофеева...»

Родной мой! Вперед! Иди всей душой к бессмертным фразам  Венички, бросив, как кожаные куртки, в угол мое словоблудие. Да я и сам сейчас выключу компьютер и пойду к полке, где глянцево  блестит «Москва-Петушки.» Что поделать? Или выкладывай душу, или  отдыхай дома с ногами на спинке дивана, а в руке — интересная  книга кого-нибудь. Хотя, друг мой, поверь мне -  я  старался,  чтобы было не скучно, и не просто не скучно, а не скучно,  как было в святом месте моей жизни — Барзовке. Филолог! Не обращай внимания, что я в одном предложении написал три раза слова «не скучно», это не вследствие бездарности, а просто я хотел, чтобы было не скучно. Удалось мне это или нет — судить тебе, читатель.
 
                   
ОТСТУПЛЕНИЕ — ПРОЩАНИЕ
 
ЭПИГРАФ ДВЕНАДЦАТЫЙ:«До сих пор мне снятся по ночам буруны,                
                                        разбивающиеся о  его берега, и я  вскакиваю  с                     
                                        постели, когда  мне  чудится  хриплый голос                     
                                        Капитана Флинта:-Пиастры! Пиастры! Пиастры!»
                                
                                                                            Р.Л. Стивенсон «Остров сокровищ»
 
     С тех пор прошло много лет. И немало лет я  живу далеко от Барзовки на берегу Средиземного моря. Другие заботы, другая страна, другая жизнь. Но иногда я перебираю старые  фотографии, нерезкие, черно-белые, и  комок  подкатывает  к  горлу.  И ночью сквозь сон слышу я треск цикад, шорох  волн,  далекий  звук гитарных аккордов и вечную фразу:«Не выбрасывай...»

И я не выбрасываю.

Теги: поэзия , путешествия , культура , лытдыбр

1 комментарий