Обратная связь
×

Обратная связь

Роман Тюркиада глава Московский гость

  • 0
  • 394
  • 0

Глава VI.
Московский гость.

Москва встретила «корабль» трудовыми буднями наступавшего летнего утра пропахшего кофеем и московскими булками привокзальных буфетов. Все куда-то спешат, торопятся. Только на площади трёх вокзалов стоят девчонки в коротких юбчонках со скучающей миной на лице, они одни во всём городе, явно никуда не торопятся. При виде мужчин, они оценивающе приглядываются к ним и со скоростью калькулятора вычисляют реальный месячный доход потенциального клиента. Кроме них, никто не проявил интереса к Торежану, но это длилось всего какой-то миг, за который девицы успели вывести в уме среднемесячный доход и с пренебрежением отвернулись. Он не на шутку расстроился, увидев подобное пренебрежение к собственной персоне и представил всё в другое время, возмущённый нынешним холодным приёмом недогадливых москвичей: «Хоть бы кто-нибудь завопил от чистого сердца или от лишних градусов: караул! – завидя ордынца в центре Москвы, как бывало в незапамятные времена, или что там полагалось в славном прошлом обоих народов. А было время, когда войны-степняки, со всем уважением, неслись с копьями наперевес, на стены русских городов, а оттуда, также, со всем уважением, лилась на их головы горячее масло, вместе с руганью и пожеланием добра». Горячая встреча!
Имея внушительный список прадедов, причём самых отъявленных лежебок, провалявшихся по триста-четыреста лет, наш соплеменник рассчитывал на хотя бы тёплую встречу со стороны москвичей. Но как оказалось, ими теперь только ворон пугать на полуразрушенных мазарах. На душе степняка накипело: «Наказал меня бог родственничками!» Затем он опомнился, сменил гнев на милость и даровал предкам прощение, приурочив его к президентской амнистии. А сам направился к первому попавшемуся ларьку с намерением повысить свой статус, в глазах финконтроля Казанского вокзала вспомнив о долгах шестисотлетней давности. Он стукнув в оконце, спросил, немало не смущаясь давностью задолженности, с расчётом на пеню: «Вы дань Тохтамыш-хану платить будете? Поднакопилось за вами с 1382 года». Там само собой устали ждать баскаков, и вопрос Торежана был в высшей степени некорректен, и потревожил сон царей в Успенском соборе. А продавщица не разобравшись, переспросила: «Из каких он будет? Мы Солнцевским платим, каждый вторник». И тут вся Москва замерла! Слышно было, как в Успенском соборе русские цари и Великие князья устроили свару сидя на крышках гробов, из-за непогашенного долга с возможным чеком на предъявителя. У министра финансов Российской федераций случился удар, а к шутнику направился милиционер, явно с дурными намерениями, исходящими от статей Уголовного кодекса РФССР. Пришлось простить старые долги России, во избежание стрелки которую могли забить московские братки или русские самодержцы. И тут зазвонили колокола на колокольнях сорока московских церквей сообщая с запозданием на пять веков о падений монголо-татарского ига.
Оставив делёж сфер влияния на коронованных авторитетных братков и на Тохтамыш-хана, Торежан спешит туда, куда первым делом направляются гости столицы: лицезреть камни, сохранившие в себе память о великих и малых, что возвращается в иные дни и ночи, тенями прошлого, существуя совсем рядом, о чём мы только догадываемся. Красная площадь является своеобразными воротами в параллельный мир, а таких мест на Земле немного: Долина Царей в Египте, Великая Китайская Стена, Римский Колизей, ну ещё два-три места, где живые и мёртвые вступают непосредственно в контакт. Торежан знал из своих снов, что произойдёт что-то важное: встреча двух миров.
Спустившись в метро, он поехал на встречу с неизвестностью, которое неразделимо с нашим прошлым и с настоящим, и сегодня ведёт теперь моей рукой, вызывая из глубин памяти факты историй тюрков, как будто уже пережитых мною однажды.
Полчаса езды на метро, и мой соплеменник на Красной площади, топчет камни на лобном месте, отсюда вся площадь выглядит как вечный праздник: интуристы, художники за мольбертами, школьники, приехавшие на экскурсию откуда-нибудь из Рязани или Тулы. И над всем этим безоблачное небо, мир в котором страсти, если были таковые, затаились в сердцах или далеко-далеко за снежными облаками. Голова у Торежана пошла кругом от яркого солнца, предчувствия чуда, предвестником которого было единственное белоснежное облачко на синем-пресинем небе! При виде храма Василия Блаженного, как в калейдоскопе сменяются кадры школьного прошлого: класс, учебники, коридоры и лестничные площадки. И следом за этим откуда-то из воздуха появляется окружённая дневным маревом, Валентина Григорьевна Пригара, его школьная учительница и тычет указкой в направление собора: «Этот храм построен по приказу царя Ивана Грозного, в честь взятия Казани и назван именем юродивого». Он сделал шаг вперёд в сторону призрачной дымки, как вдруг ударили куранты на Спасской башне, подул лёгкий ветерок, взметнув пыль и, видение исчезло, а по разным углам площади зашевелились полуденные призраки, принимая ещё неясные очертания отделённых от туловища голов, рук, ног и других частей тела.
Воздух сгустился. Отрубленные головы отошли куда-то на задний план, повиснув в воздухе, как маски Венецианского карнавала и перед Торежаном предстал мальчик в школьной униформе и предлагал школьный учебник историй: «Возьми эту книгу. Она будет твоим путеводителем в Москве, вместе …, его ты узнаешь. На этой площади пролилась кровь Владимира Старицкого, Григория Отрепьева, и других, и ею начертаны эти письмена». Книга осталась, а мальчик исчез, также неожиданно, как появился. Странный учебник, ни года выпуска, ни перечня редакторов и материал подобран хаотически, со ссылками на Костомарова, Ветхий и Новый завет. Страницы с проступающей человеческой кровью, возвещали о деяниях царей Ассирии, Вавилона, пророки Исая, Иезекиль, апостолы, Григорий Отрепьев, Стенька Разин, Хованский расписались в ней своей кровью. От книги исходил необычный запах старины, переплёт был покрыт архивной пылью…. Книга завораживала и пугала, а тут ещё арии из опер: «Князь Игорь», «Иван Сусанин», «Хованщина», никогда прежде им не слыханных, неотрывно преследуют его, придавая всему, что уже свершилось, что должно произойти историческую правдоподобность. Всё перекрывает бас Шаляпина. Повсюду звуки, шёпот, смех на площади. Чуть в стороне проезжает правительственный кортеж. Художники сидят на прежнем месте, Рязанские школьники стоят у самых стен Мавзолея, сменяется караул у поста № 1, а Торежан весь во власти видений сменяющихся один за другим.
Стоя у самых стен Исторического музея, гость столицы тычет ногой древние камни мостовой повидавших казаков атамана Ивана Болотникова, панцырников гетмана Ходкевича…. Вдруг, мимо прошёл Пьер Безухов, скрывая под плащом-крылаткой пару пистолетов. В глубине сознания он осознаёт, что литературный персонаж никак не может воплотиться в некую субстанцию наряду с историческими героями. А вот и сам граф Лев Николаевич Толстой в сопровождение Бердяева. Следом за ними Гиляровский с рукописями «Москва и москвичи».
Услужливая память очевидца этих странных происшествий мешает действительное с вымыслом. Провожая бесплотную тень дяди Гиляя, он вспомнил, что вблизи Театральной площади находился трактир Тестова, где подавались знаменитые на всю Москву расстегаи. Но Москва уже не та, не слышно малинового звона московских колоколов. На месте храма Христа Спасителя с уникальными фресками работы Врубеля, Васнецова – дом, населённый потомками Сима. А на брусчатке Красной площади — дом не дом, и живёт в нём не мышка-норушка, не лягушка-квакушка, а богоборец, или сам Бог, или Сатана, воцарившийся на Земле. А вот кто? За ответом на этот вопрос стоит длиннющая очередь из разношерстной толпы, ежедневно с пяти утра до шести вечера.
Ждут и сегодня, но что это? Внутри Мавзолея, что-то взорвалось и небольшое облако дыма вырвалось из дверей, и оттуда милиционеры выволокли упорно сопротивлявшегося мужчину средних лет, не перестававшего выкрикивать в сторону людской толпы советских и иностранных граждан: «Если хотите — верьте во Христа, если не можете — верьте в Мухаммеда, ибо настанет день, когда придёт Он, Сатана, и вы поверите ему, и его лжепророкам уже однажды смутившем вас семь десятилетий назад, Царством справедливости». Раздался свисток и вслед за ним, хрип репродуктора: «Граждане, прошу разойтись». Подъехала скорая, на мужчину надели смирительную рубашку и затолкали в машину, общими усилиями милиций и санитаров.
Толпа зевак постепенно рассосалось по площади, и наш пилигрим, с группой вьетнамских товарищей направился в сторону Боровицких ворот Кремля. Скоро вокруг него невольно образовалась пустота. Но он ничего не замечает занятый сам с собой. Вопросы, вопросы и страх за свой рассудок не дают Торежану трезво оценить происходящее и он, часто, забываясь, разговаривает сам с собой, обращая на себя удивлённые взгляды прохожих: «Что происходит? Этого не может быть, чудес не бывает. Если тени прошлого вернулись и свободно гуляют по площади наряду с живыми, а те в свою очередь с книжными персонажами романов Загоскина, «Россиады» Хераскова, приходится ожидать встречи и с лицами давно забытых снов. А это аномалия». Устои государства летели ко всем чертям: по улицам носились ломберные столы. Он устал, им овладевает какое-то непонятное беспокойство, желание бежать, спрятаться. Почувствовав жжение в спине, оглянулся, стоит он, Великий шаман Западно-тюркского хаканата, и сверлит своим взглядом окружающих, а за ним скалит зубы чёрный волкодав внушительных размеров. Странно было встретить шамана Шамси здесь, в центре современного города, в этой нелепой одежде шамана из восьмого века: на голову водружена голова волка с оскаленными клыками, а на месте глаз животного два горящих рубина, прямо на голое тело одета козлиная шкура с длинными рукавами, мехом во внутрь, крашенная красной иранской охрой, с нанесенной по всей поверхности, по горизонтали, изображением солнца, луны и семи частей небесного мира, а в самом низу царство Эрклика, духа подземных гор и степей, а выше, между небом и землёй, фигурки людей и домашних животных. Кроме этого на этом костюме висели клыки и когти волка, медведей и рыси, и тут и там по всей поверхности маленькие тюркские стрелы и бронзовые фигурки диких зверей, а которые не поместились, были закреплены на штанах из грубой кожи кулана и мягких ичигах. В довершение всего этого, на серебряном поясе висел бубен, весь расписанный изображением диких зверей.
Торежан оглянулся по сторонам, ожидая увидеть толпу зевак при виде подобного гостя, но никто не обращал внимания на старика. Появилось смутное чувство, что это простое наваждение, но Великий шаман сделал шаг вперёд, опираясь на берёзовый посох с черепом жеребёнка на конце, и при этом, все железные детали костюма гремели и звенели, заглушая шаги прохожих. Торежан полил свою голову из бутылки с пепси-колой, но видение не исчезло, а продолжало двигаться в его сторону, не отбрасывая тени на брусчатке мостовой. Солнечные лучи, не отражаясь на медных и бронзовых предметах составляющих компоненты костюма шамана, соскальзывают на мостовую, а звон металлических частей скелета человека на рукавах пугает своей реалистичностью.
В ушах стоит этот звон бронзы и меди, а на Спасской башне бьют часы, подъехал экскурсионный автобус, фарцовщики обложили интуристов со всех сторон. Расстояние между нашим героем и пришельцем из прошлого всё сокращалось. Но вот взревел автобус и понесся прямо на старика, без всяких последствий для последнего: переезжает…, а сквозь него, торопясь на электричку, протискивается дородная тётка с авоськами. «Ну, никакого уважения к покойнику, и так уже потрёпанному столетиями — Торежан, пытается протестовать про себя против этого факта наезда на пешехода, а вслух из него вырывается: Вот навязалось мне на голову доисторическое чучело!» Умная собака зарычала, не оставив выбора Торежану, и они вместе пошли неспешно в сторону Исторического музея.
Заметно парило, от камней мостовой дышало жаром. Вдруг, из дверей Мавзолея вышел Ленин и окликнул их: «Товарищи! Вы делегаты красного Востока?» Отрицательный ответ не охолонул Ильича, ему явно не хватало собеседников.
Представляете картину: вождь мирового пролетариата и Великий Шаман Тюркского каганата, беседующие о революционной ситуаций…. «Вы служащий культа, если не ошибаюсь? Ну, это временно. Религия, есть пережиток прошлого батенька! Не спорьте, а лучше проштудируйте Канта, Гегеля, Маркса, ну и Каутского. Мы большевики отменили бога, но не Канта. Его «Критика чистого разума» — это нечто! А этот Господин, который морочил нам головы, со дня сотворения мира, никак не укладывался в материалистическую систему мира. Это багаж, который необходимо было сдать в камеру хранения на Финляндском вокзале. Понимаю. Вы дорогой товарищ не принимаете в расчёт диалектику марксизма. А напрасно…. Не читали Маркса? Почитайте. Очень полезная книга» — не на шутку разошёлся Ильич, не принимая в расчёт времена доисторического материализма. Великий Шаман в ужасе закрыл уши: «Что несёт этот нечестивый! Да покарает тебя Тенгри!» Но гром не грянул. Ленин прищурился и заразительно засмеялся: «Напрасный труд. Я не в его власти. Поговорим лучше о временах доисторического материализма, восьмой век по грегорианскому календарю…. В вашем каганате сложилась тяжёлая политическая обстановка: императорский Китай, Енисейские киргизы, уйгуры с востока, наместник Хорасана Кутейба, печенеги, хазары с запада – взяли в кольцо блокады тюркское государство. Войны на два фронта не избежать. Остаётся что? Или принять ислам или быть полностью истреблёнными ханьцами». Прекрасная перспектива, но она, по-видимому, не устраивала служителя культа и он, не преминул возразить: «На всё воля Неба…».
Они кружили по площади: две бесплотные тени и Торежан, пребывавший в каком-то пограничном состояний. Шаман приустал. Вождь мирового пролетариата предложил отдохнуть ему в Мавзолее, пару часиков и никак не принимал отказа: «Ничего! Ничего! А мы с молодым человеком пройдёмся вдоль Кремля, к храму». Старик остался. Ильич, не обращая внимания на прохожих, двинулся в сторону собора. Там, на паперти храма, сидел юродивый в лохмотьях времён взятия Казани, бормоча что-то нечленораздельное. Увидев представителей другой эпохи, он поднял покрытые коростой руки и погрозил указательным пальцем в сторону Кремля: «Царь Ивашка человецы иесты» — и сплюнув, дёрнулся всем телом, и забился в припадке на камнях. Перешагнув через него, они пошли далее. Открыли двери храма и вступили из века двадцатого в шестнадцатое столетие. По лестничным площадкам собора, в поисках выхода, бродили тени строителей храма, ослеплённых по приказу вероломного царя. Глядя на невольных узников храма, Ленин прошептал на ухо Торежану, чтобы не обеспокоить проходившую мимо тень средневекового мастерового: «На Руси говорят, что на чужом горе не построишь храма божьего, ан нет! — построили. Стоит как опровержение, как укор, как памятник людской подлости. Только злая сила способно создать нечто вечное, а добро — бесплодно».
Внизу хлопнула дверь, послышалась иностранная речь, щелчки фотоаппаратов. По древним ступеням лестничных маршей поднималась новая группа шумных интуристов с фото- и видеокамерами. Стало шумно, и потревоженные тени строителей собора скрылись в тёмных углах, куда не доставали солнечные лучи. Шестнадцатый век отступил, уступая место нынешнему. Ленин, потеряв интерес к храму, предложил уйти. Выбрались обратно на площадь. Там, у входа, на земле лежал нищий, в грязи, в лохмотьях, а рядом возвышался великолепный храм Василия Блаженного. Вождь мирового пролетариата, взглянув на часы, махнул рукой, в сторону надвигавшейся на солнце тучки: «Сейчас двинутся парадные колоны, надо поспешить». И тут пробили часы на Спасской башне и все эти интуристы, художники исчезли с площади. На трибуну Мавзолея взбирался человек в форме генералиссимуса. Заиграл духовой оркестр. Из ворот Кремля выехал на белом коне маршал Жуков. Навстречу с докладом Рокоссовский на вороном жеребце. Парадные колоны замерли. Подковы коней отбивали каждый шаг в полной тишине. Прозвучала команда, строй дрогнул, над колонами взметнулись боевые знамёна полков, дивизии армии-победительницы. Ильич взял под козырёк, а его спутник, знакомый с кадрами кинохроники исторического парада Победы, видел всё уже в другом, ракурсе, то, что не могли зафиксировать кинокамеры, установленные на крыше Исторического музея в далёком тысяча девятьсот сорок пятом году. Шла гвардия. От солдат, только что завершивших страшную войну исходили запахи весенних цветов и «Красной Москвы», и того, что не проявлялось на плёнке – близости дома. Масса орденов на солдатских гимнастёрках. Двадцатипятилетние полковники. Генеральские погоны на плечах вчерашних пастушат. Одну из колон Второго Украинского фронта, возглавлял автор «Малой земли», начальник политотдела восемнадцатой армий генерал-майор Брежнев. Солнце играло на золоте орденов и на генеральских эполетах будущего генсека. Шла гвардия пропахшая порохом прошедших боёв за Берлин, Вену, Прагу и Будапешт. И так, колона за колонной, строй за строем. И вот, настал ответственный момент, и к стенам Мавзолея полетели знамёна дивизии СС: «Мёртвая голова», «Адольф Гитлер», «Викинг», «Великая Германия». Сотни знамён поверженных полков и дивизии Вермахта на Кремлёвской площади. Кругом стоял треск от вспышек фронтовых «леек» и кинокамер спешивших остановить в кадре невозвратное время, оплачённое по самым высоким счетам предъявленным несостоявшимся художником.
Куранты пробили полдень, выглянуло солнце и парадные колоны растаяли как утренний туман. У Мавзолея собралась чем-то встревоженная толпа. Ленин понимающе кивнул головой и кинулся выручать шамана, оставив нашего современника посреди площади, в состояние шока.
Оставшись один, он пытался найти разумное объяснение происшедшем. В его подсознании автоматически отмечалось: «По-прежнему светит майское солнце. Девочка играет в классики. Художники сидят за мольбертами. Один за другим подъезжают к Историческому музею туристические автобусы. Было это или не было? Наваждение какое-то…».
Москва всегда удивляла иностранцев, но существование в ней двух миров поставило бы в тупик и Герберта Уэллса. До этого дня мир в сознании Торежана представлялся простым и объяснимым. Он пытался объяснить происходящее детским увлечением фантастикой, которой переболел ещё в младших классах школы: Беляев, Хичкок, Уэллс – военные отряды марсиан, высадившие на улицы американских городов. Затем, это прошло без всяких усилий с его стороны. Рувим Фраерман, Паустовский, Бунин, Куприн вытеснили Стругацких. Булгаков? Это другое.
Теперь он был ошеломлён увиденным зрелищем, но это было только начало одиссеи: взвыла собака, послышался стук топоров, звон пил. Оглянувшись по сторонам, вскрикнул от неожиданности, и пожалел, что пропустил момент смены декораций. На площади возводились виселицы и ставились плахи. Дюжий палач в красной рубахе, пробовал на чурбаке остроту топора: раз! и, надвое. Вокруг стрельцы со связанными руками, охраняемые преображенцами и семёновцами. В воздухе стоял запах крови, плачь и стоны умирающих стрельцов. Жёны, дети осужденных, судейские, просто зеваки толпились по краям площади. В стороне стояла карета, из которой наблюдал за всем происходящим Пётр, капитан бомбардирской роты лейб-гвардий Преображенского полка. На эшафот поднялся ведомый под руки преображенцами один из смутьянов. Сильные руки палача сорвали с него рубаху. Морщась от вида крови залившей всю плаху, стрелецкий старшина оттолкнул солдат. Поручик подал команду, и на помощь палачу, поспешило с полдюжины потешных. Они повисли как гроздья на плечах стрельца. Поднялась сумятица. Бабы завыли. Палач точным движением ножа перерезал сухожилия на плече стрельца: старшина сник и покорно упал на плаху. Высоко взметнулся топор и в полной тишине раздался хруст человеческих костей: «Хрясть!» И окровавленная голова, отделённая от туловища, полетела в корзину, а дьяк отметил у себя в книжке, будто ведя ревизию на складе, и незаметно кивнул поручику, и унтер-офицеры спешно кинулись за новой жертвой. Толпа зевак расступилась, пропуская воинскую команду. Солдаты выхватили из толпы стрельцов рыжебородого, и повалили его на землю, не в силах справиться с той ненавистью в глазах этого ярого защитника старины и боярской вольности. Через минуту, другую – всё было кончено, толпа отшатнулась, увидев отрубленную голову с закатившимися белками глаз, и надрывно заголосила стрелецкая вдова, проклиная судьбу, мужа, царевну Софью. В народе назревал новый бунт, ярыжки сновали по площади, выискивая среди толпы простого люда, сочувствующих государственным преступникам. Кто-то закричал: «Языка ведут!» Народ как ветром сдуло. По площади шёл человек закованный в кандалы и того, на кого он указал, хватали, и то тут, то там было слышно, как заклинание, как приговор: «Слово и дело».
Торежана мутило от крови, а Великий шаман был привычен, его не трогало чужое несчастье. Как ни странно, но Ильич не остался равнодушным к картине массовой казни и, обернувшись назад, испросил мнения Алексей Максимовича Горького бывшего, как и они, свидетелями происходившей экзекуций: «Не правда ли, впечатляет?» В ответ, услышали изречение достойное Макиавелли: «Что такое семьсот стрельцов? Народу в России, как песку, черпай — не перечерпаешь». Ленин хитро прищурился и подмигнул: «А был ли мальчик?» — и конец беседы покрыл гомерический хохот духовных вождей пролетариата, привёдший в содрогание живых, не понимавших, откуда исходит этот шум.
Вокруг были живые люди, а то, чему был невольным свидетелем наш герой, всего лишь набежавшее облако, принёсшее с собой образы и тени минувшего. Огромный мегаполис готовился встретить третье тысячелетие. Небо прочертил реактивный самолёт. Солнце достигает зенита. На древних камнях нарисованы мелом классики. Слышен смех детей. На ломаном русском языке к нему обращается иностранный турист. Предлагает сфотографироваться для журнала. Он предпринимает попытку отбиться от провокатора, показывает на первый же попавший на глаза иностранный журнал: «Всё понятно. Поместите мою физиономию в периодике, с надписью в низу «Это представитель вымирающих от гонореи малых народов СССР». Потом доказывай, что ты не верблюд. Не понятно? Что такое верблюд? Это дяденька милиционер объяснит. Рот фронт». В ход пошли доллары. Сотрудник милиций тут, как тут: тычет пальцем в статью о незаконных валютных операциях.
В конце концов, ему пришлось прибегнуть к помощи родной милиций и скорей прочь оттуда, туда, где ожидали прозрачные спутники.
Наступил полдень, стало заметно припекать. Владимир Ильич пригласил шамана в Третьяковку. Прохладные залы художественной галереи, гостеприимно раскрывшие свои двери перед представителем Западно-Тюркского каганата, пришлись очень кстати. Повеяло прохладой и тем необъяснимым запахом искусства, знакомое всем, кто хоть раз в жизни посетил театр, музей или места, где оно создавалось: Болдино, Михайловское, Шахматово, Ясная Поляна….
Народу не так уж и много: группами и в одиночку бродят по выставочным залам и подолгу стоят, перед известными по многочисленным репродукциям картинами, любители живописи, впервые лицезревшие подлинники, испытывая при этом: кто разочарование, кто восторг и восхищение, в зависимости от темперамента и уровня интеллекта.
У картины Перова «Охотники на привале» стоял пожилой дядька, вскидывая руки в направлении одного из персонажей: «Кум! Ну, точно он. Соврёт и не признается ведь, шельма! Точно он, сукин сын!» Старушка, смотрительница музея, шикала на шумного посетителя, просила не так громко выражать свои чувства: «Товарищ! Вы стоите перед картиной великого русского художника-передвижника, разночинца, человека трудной судьбы. Он, уверяю вас, ожидал от своего труда не таких шумных эмоций, неуместных в этом храме искусства». Шумному посетителю пришлось загнать свои чувства в тесные рамки советской морали, где всё было отмерено как на аптекарских весах.
Этот инцидент развеселил вождя пролетариата, и он с гордостью поведал: «Большевики, придя к власти, выбросили в народ лозунг «Искусство в массы!» И вот, мужик пришёл не за хлебом». Торежан явно не разделял взглядов коммунистов и его прорвало: «По-прошествии времени, тот суррогат, которым потчевали крестьянина Катковы и Победоносцевы, затем коммунисты, успел пустить корни, оставив грубый налёт. Настоящее эмигрировало, сменив гражданство, осталось непонятым, чаще неизвестным. Сегодня став свидетелями простодушных воплей современного дикаря из центрального нечерноземья, вы сделали поспешные выводы. Не пройдёт и часа, как вас протеже помочится мимо унитаза, завернёт в репродукцию картины «Джоконда», палку ливерной колбасы, а приехав домой завесит «Грачами» Саврасова дырку в обоях, а не из эстетических соображений. Стало быть, правы были все эти Бунины, Мережковские считавшие, что занятие искусством удел избранных, а мужику, «Конька-Горбунька» и «Елисея» подавай, да генералов на стенку, за место образов». Наступила длительная пауза. Ильич обижено замкнулся. В полной тишине часы отбивали время. Внезапно открылась дверь в соседнюю залу, как бы завершая спор.
Оппоненты прошли туда. Ленин остановился посреди залы, беспокойно оглянулся по сторонам, и затем решительно направился к картине «Иван Грозный убивает своего сына», у которой экскурсовод «Очковая змея» излагала слушателям странную трактовку Репинского шедевра: «Это полотно имеет большое педагогическое значение. Я бы рекомендовало репродукцию картины всем учебным заведениям, детским садам и яслям, судебным и правоохранительным органам, тюрьмам и исправительно-трудовым колониям. Проблема отцов и детей, и сегодня актуальна». Граждане, выполнившие пятилетку досрочно в этой области социалистического строительства, одобрительно захлопали ладонями и отовсюду понеслось: «Правильно. Давно пора».
Семена этой передовой педагогической мысли легли на добрую почву, не дослушав конца речи, все разбежались на поиски шедевра упущенного из виду практиками школьного и дошкольного воспитания. После этой лекции не осталось ни одной копии в близлежащих киосках. А кое-кто обзавёлся и посохом с острым наконечником.
В зале остались только они, покинутые и сторонником средневековой педагогической мысли. Откуда-то потянуло сквозняком. Прямо из стены, чихая и отряхивая с себя известковую пыль, выбрался основоположник советской педагогической науки, а по совместительству исполняющий обязанности царя. Смерив презрительным взглядом, потенциальных жертв своего необузданного нрава, Иван IV двинулся к ним с единственной мыслью, которая классифицировалась в некоторых кругах, как «гоп-стоп». Насупив брови, угрожая кинжалом, он задал положенный по этикету царям вопросы: «Живота али смерти? Смерды? Служивые людишки? Крещёные татары? Сказывай ты, плешивый дьяк!» Ильич заметно смутился. Ниспровергатель царей вот-вот готов был хлопнуться на пол, и просить «живота». Но вовремя вспомнил, что он потомственный дворянин и титулярный советник и набравшись решимости произнёс: «Смею вам напомнить, батенька. В холопы не нанимался. А как член РСДРП, требую в ультимативном порядке отречения и передачи власти Советам рабочих и солдатских депутатов». Услышав это, грозный царь обезумел: «Отречения? Малюта! На дыбу ворога!» — и, не дожидаясь верного опричника, кинулся на оторопевшего Ленина. Выручили вождя мирового пролетариата Николай Михайлович Карамзин и Сергей Соловьёв, оказавшиеся поблизости, они пригрозили царю переписать IV том историй государства Российского. Рюрикович успокоился: перестал бузить и буянить, только сквернословил как заправский урка с Таганки. Вскоре подошёл на шум и митрополит Московский, Белая и Малая Руси. Тиран вырвался и к нему: «Я царь?!» Наступила тишина. Слышно только, как из соседней залы подкрадывается Эдвард Радзинский, специалист по царям и их психическим отклонениям. Владыка отвернулся и с горечью произнёс: «Царя не вижу!» — и пошёл прочь. Проходя мимо Радзинского, схватил его за чуб и тряхнул старческой рукой. И на наших глазах и на глазах изумлённого Радзинского глава Русской церкви растаял в воздухе, рассыпав клок волос телеведущего.
Оставшиеся разделились на два лагеря. Политическая обстановка накалилась и нашу троицу попросили удалиться: царственная особа ругалась по фене и грозилась нарушить Уголовный кодекс РФССР. Торежана. воспитанника улиц, это не устраивало. Вождя мирового пролетариата, юриста по образованию, подавно. Что касается «служителя культа», он не до конца понимал последствий оного нарушения. Пришлось силой тащить его на свежий воздух.
За всеми перипетиями, они не заметили, как наступил вечер. У памятника первопечатнику Ивану Фёдорову шумели старшеклассники. У них впереди выпускные экзамены и тысячи неоткрытых островов за порогом школы. О чём-то шепчутся мальчик с девочкой. Случайным спутникам не до них. Они торопятся на представление балета «Жар-птица» Стравинского.
У подъезда Большого собралась вся театральная Москва начала двадцатого века. Сергей Дягилев, окружённый толпой поклонников, чувствует себя, по меньшей мере, императором Наполеоном после Аустерлица. Поминутно стряхивая с его пиджака невидимую пыль, за ним семенила ногами очередная дежурная тень и бесновалась, от близости со знаменитостью: «Его «Русские сезоны» в Париже и в конце этого века не утратили своего блеска. Это был последний всплеск творческих идей и талантов дворянской культуры: Анна Павлова, Игорь Стравинский, Александр Бенуа и Париж пал! Пал! Слышите господа! Пала столица мира!»
Отстранив от себя бесноватого, Ильич попытался завести разговор с кем-нибудь из представителей русской культуры, но их сторонились, отводили взгляд и шипели в спину: «Русская интеллигенция не приняла вашу «революцию» и предпочла добровольное изгнание, как бы тяжелы не были ступеньки чужого крыльца…, Россия когда-нибудь нас поймёт». Назревал скандал. Из толпы отделился художник Бенуа и обратился к нам: «Господа! Я прошу вас избавить нас от вашего присутствия».
Торежан со своей стороны пытался отвлечь Ленина от нежелательных контактов с враждебно настроенной театральной публикой, заведя с ним беседу обо всём и ни о чём: «Оставьте их в покое Владимир Ильич. Мы здесь чужие, в этом храме Мельпомены. Здесь всё дышит искусством, даже гардеробная. И лимонад какой-то особенный. Официант и тот имеет царственную осанку. Какой типаж! Не он ли изображён на картине «Прогулка короля» кисти художника Бенуа?» — «Всё может быть. Нашёл же Суриков стрельцов, среди могильщиков Московских кладбищ». – «Согласитесь, Ильич. Всё-таки, прав Александр Бенуа, заявивший как непреложную истину: «Искусство ради искусства!» Его нельзя заменить этикетками на изделиях пищевой промышленности, лозунгами и плакатами на стенах деревенских клубов». Ильич не был согласен, а шаман вообще не понимал о чём речь. Владимир Ильич вспомнил о поэтическом кружке Николая Гумилёва, где он учил рабочих александрийскому гекзаметру: «Отдельные представители русской культуры поддержали начинания Горького и Луначарского и несли знания в народ, веря в его творческие силы. Пусть даже выдвигая фантастические задачи на тот момент». — «Как, например, воспитать тысячу пролетарских классиков мировой литературы — неожиданно для самого себя, зло съязвил наследник Алаша, и, не остановившись на этом, продолжил: И его, Гумилёва, расстреляли те же рабочие». Ленин, будто не слыша Торежана, вспоминал отдельные факты, являющимися, скорее исключениями, чем поворотным событием: «Из-за границы вернулись Алексей Толстой, Куприн, Цветаева». Из чисто хулиганских побуждений, не иначе, потомок рода Байдаулет посыпал соли на открытые душевные раны вождя: «Двое из них плохо кончили. А Марк Шагал, Сергей Рахманинов, Бунин, Шмелёв, Зайцев, Мережковские и многие-многие другие, уехали». У него было огромное желание добавить ещё пару значительных имён, но Ленин замкнулся. Шаман неодобрительно покачал головой. Чувствую, что зарвался, Торежан продолжал гнуть свою линию, не считаясь с почтенным возрастом оппонента: «Классовая борьба затрагивает все стороны жизни общества. Но теперь, всем стало понятно, что большевизм теряет свои позиции и Мавзолей на Красной площади станет последним его бастионом». Последние слова буквально кричу в пустоту, собеседники покинули театр.
Выйдя из театра, они пошли в направлении Москвы-реки. Устав от впечатлений сегодняшнего дня и от самого себя, Торежан побежал догонять их. Они молчали, люди разной эпохи, не принимавшие реалии этого времени.
На набережной Москвы-реки тускло горели фонари. Бродили парочки. Прогулочные теплоходы шли, сверкая праздничными огнями. Хотелось праздника: музыки, цыган и вниз по Волге на какой-нибудь «Ласточке». Но осталось последнее дело в Москве. Нужно идти.

Глава VII. Красный рассвет.

Ещё издали при подходе к дому НКВД, Торежан почувствовал холод сырых подвалов. Было жутковато. Здание на Лубянке подавляло своей мрачной громадой, нависая над половиной проезжей части улицы. А по тротуару бродили тени палачей и их жертв. Ленин поморщился и сделал вид, что не понимает ничего. Торежан остановившись при виде огромного человеческого несчастия, смалодушничал и хотел уже бежать оттуда. Но вовремя опомнился и подумал про себя: «Как много их! А им то нужен комиссар конного полка Второй Туркестанской кавалерийской дивизий, член правительства. Где же он?» И тут к ним подошёл один из осужденных: «Товарищи! Вы, по какой статье проходите? Немецкие шпионы? Хотя, какая разница! Мы все являемся врагами народа».
Это казалось было правдой, так как повсюду ходили бывшие люди, чьи- то отцы, деды с приговорами на руках.
Торежан и его спутники, бродили среди теней, а фонари отбрасывали холодный тусклый свет на их бескровные силуэты, одинаковые, неузнаваемые, с безличным лагерным номером вместо лица.
Из-за угла дома, навстречу им, посреди тротуара шёл татарский общественный деятель Галимджан Ибрагимов, волоча за собой трибуну, откуда и увели на расстрел. Остановив нас, он сказал, не сдерживая скупых мужских слёз: «Сегодня, у стены внутренней тюрьмы НКВД, расстреляли Алихана Букейханова, накрыв голову, синим тюркским знаменем».
Не успел он это договорить, как пал на камни мостовой, от удара мощного кулака, замнаркома Фриновского, в ярости топтавшего бестелесную тень: «Я вырву султангалиевщину с корнем, а бывшего коммуниста Султан-Галиева, пущу на корм земляным червям!»
Несчастный воззвал о помощи, к нему на помощь кинулся Торежан, когда он дотронулся до них, то они, тень жертвы и палача, растаяли в призрачном воздухе ночи.
Их не стало. Лишь другие участники этого мрачного спектакля, продолжали свой бесконечный и долгий путь, каждый, на уготованную лично ему Голгофу, с приговором выездной тройки на руках.
Когда пилигримы достигли главного подъезда Дома НКВД, раздался всё нарастающий гул голосов. Тени «врагов народа» насторожились и испуганно сжались в комок: в их сторону двигалась разнузданная толпа демонстрантов, скандирующая заученные на партсобраниях лозунги. В руках у демонстрантов транспаранты, призывающие органы НКВД выявлять и беспощадно карать врагов народа в армии, в народном хозяйстве, в партийном аппарате: «Смерть немецким шпионам!», «Мы требуем высшей меры социальной защиты для пособников мирового империализма», «Органы НКВД карающий меч партии».
Жертвы режима вросли в серый камень дома НКВД. Заводские парни и фабричные девчонки, потерявшие человеческий облик в этой безликой массе демонстрантов, коллективно выражали свою готовность расписаться под приговором суда и собственноручно привести приговор в исполнение. За всем этим наблюдал из окон своего кабинета «Маленький джигит», а беснующаяся толпа, вскинув руки, приветствовала первого чекиста. И тут, щупленькая девушка в юнгштурмовке, взобралась на парапет и изо всех сил, перекрывая шум толпы, закричала: «Товарищ Ежов! Мы требуем высшей меры социальной защиты в отношении врага народа, бывшего наркома братской Казахской Республики Молдажанова». Рядом парнишка с значком «Ворошиловский стрелок» на косоворотке, потрясая газетой «Правда», где были напечатаны стихи Джамбула, с силой и продыхом бросил в толпу суровые слова казахского акына:
Попались в капканы кровавые псы,
Кто волка лютей и хитрее лисы,
Кто яды смертельные сеял вокруг,
Чья кровь холодна, как у серых гадюк…
Презренная падаль, гниющая мразь!
Зараза от них, как от трупов, лилась.
С собакой сравнить их, злодеев лихих?
Собака, завыв, отшатнется от них…
Сравнить со змеею предателей злых?
Змея, зашипев, отречется от них…
Ни с чем не сравнить их, кровавых наймитов,
Фашистских ублюдков, убийц и бандитов.
Скорей эту черную сволочь казнить.
И чумные трупы, как падаль, зарыть!..

Кто-то пытается устыдить товарищей: «Одумайтесь! Вы же не убийцы? Боже мой! Это конец! Это шизофрения!» Трудно обмануть одного человека, но толпа есть толпа. Как оценка всему происходящему послышался ровный, спокойный с картавиной, голос Ильича: «И таков конец всех революций, гибнут в первую очередь апологеты идеи «Свободы, равенства и братства»». У Торежана чешутся руки, хочется доделать то, что не довела до конца Фани Каплан.
В глубине души он понимает, что не в его власти судьба людей, пусть даже бесплотных теней прошлого. Убить или покалечить кого-нибудь на этих страницах это в моей компетенций. Толька как я этим воспользуюсь? Трудный вопрос.
Они ушли, оставив позади себя беснующуюся толпу, таких же призраков прошлого, как и приговорённые. А город жил! Жил своей жизнью, где не было места ни палачам, ни их жертвам. По ночным улицам торопились на свидание молодые москвичи, старики сидели на дворовых лавочках, детвора готовилась ко сну. Москва жила по законам диалектики марксизма, кроме Тверской.
На Воробьёвых горах Торежан расстался со своими спутниками: они вернулись назад, в прошлое, чтобы не нарушать хода историй. Он остался один, на том месте, где Наполеон ждал депутацию москвичей с ключами от города. Никого! Хотя он предчувствовал, что сейчас начнётся то, что явилось к нему во сне, как зов крови.
Земля дрожит. Показалась ордынская конница, скрываясь от посторонних покровом ночи. Слышен скрип телег, ржание лошадей, рёв верблюдов. Началось! Город беззащитен. Тучи стрел устремились вниз в поисках живой цели, а по улицам неслись ночные такси, дремали регулировщики в своих будках. Сверкнули мечи: плачет младенец, женщина зовёт на помощь, а на склоне горы разбили шатёр для Тохтамыш-хана, властителя Сыгнака и Сарайчика.
Дмитрий Донской бежал на север, оставив отчину на попов. Город горит. Пылают деревушки по всей округе. Бьют в набат по всем монастырям. Огромный полон, двинулся в низовья Волги. Отряды степняков заняли предместье. Церкви переполнены ищущими защиты горожанами: тамга Великого хана на вратах храмов сдерживает сарбазов. Всюду насилие, боль, кровь…. От Боровицких ворот Московского Кремля идёт процессия попов во главе с владыкой, митрополитом Владимирским, с хоругвями.
Кругом носятся воинские ополчения разных племён Белой и Золотой орды. Торежан шепчет в полном отчаянии: «Почему я?» Какая-то непонятная сила стерло границы времени, выбрав его очевидцем прошлых событий сохранившихся в окружавшем нас воздухе, воде, в камне Кремля. История как заигранная пластинка повторялась, согласно частям и параграфам книги. Низость и предательство, и отдельные, но бесполезные попытки героически отстоять город, без воевод и ратных людей – это можно было отнести и к историй Вавилона, Иерусалима, Рима и Константинополя. На улицах льётся та же кровь, те же крики умирающих, взывающих о помощи и Торежан не выдержав напряжения, кричит: «Довольно!» Я решаюсь закончить его мучения и стираю последние следы нашествия, вывожу на чистом листе бумаги: «Наступает рассвет. Тени исчезают среди дымки утреннего тумана. Город жив: спит в своей будке регулировщик, к остановке подошёл автобус, бьют куранты на Спасской башне. Наступила пора прощания. Сегодня уезжаю, чтобы вернуться сюда, когда-нибудь».

Глава VIII.
Одинокая могила.

Ночью на аулы рода уак налетел враг. Мужчины, старики, женщины, дрались с ожесточением, спасая себя, род, племя. Костры горели по всему горизонту, освещая поле битвы. Утром пошёл дождь, враг ушёл зализывать свои раны, скот разбежался. По оставленным врагом трупам, опознали соседей: мстили соплеменникам шамана, за прошлые обиды. Хорошие пастбища, тучный скот принесли людям вместо радости беду… и снова кровь…. Половина воинов племени полегло в ночном бою. Вокруг аулы враждебно настроенных родов. Племени грозит полное истребление. Старейшины рода уак, аксакалы Малтабар и Щегыртке держали совет с батыром Булантаем и порешили откочевать в труднодоступные долины Алтая, под руку Отюкенского властителя Инель-хакана. На защиту Согэ-хана никто уже не надеялся: со смертью шамана, он оставался, глух к словам и просьбам его сородичей. Кочевье опустело, посреди ровной степи высилась осиротевшая могила шамана.

Конец первой части романа.

Турсынгазы
Сот. 87076531425

 

Теги: вне потока , креатив

0 комментариев

4285 87076531425
09 ноября 2012, 10:50