Обратная связь
×

Обратная связь

Где мое детство, чувак?

    27 сентября 2012 в 17:13
  • 43,1
  • 793
  • 25
  • 43,1
  • 793
  • 25

Здравствуйте.

Обманывать людей нехорошо, но иногда держать обещания не хочется. Я уверяла вас, что следующий пост после «исповеди» будет полон ненависти, но, кажется, я соврала. Я не хочу писать о ненависти сейчас — это чувство имеет свойство выжигать людей изнутри, притом совершенно неважно, что именно ты ненавидишь — хурму или какого-то конкретного человека, песню или природное явление. На ненависть нужны силы — а их у меня сейчас почти не осталось. Поэтому будем восстанавливать душевный баланс и созидать. Слушать, слушать шелест внутренних звезд.

Весь текст, изложенный ниже, родился благодаря извечным перекурам в университете. Текст Гришковецкий до мозга костей, но навеян Квартетом И. Тех, кто не любит, когда начинают мусолить «за жизнь» предупреждаю заранее — вам не понравится. Забочусь о редких своих читателях и экономлю их время, так сказать.

В беседе тогда участвовало пять человек. Пять ровесниц, с одного, дипломного уже курса. Беседа не обещала затянуться надолго, если бы не одно «но». Как оказалось, тема, поднятая совершенно стихийно, волнует и затрагивает всех. Я почти уверена, что и вас она тоже волнует, независимо от социального положения, умственного развития, заработной платы или цвета волос, например. Ну, если не волнует, то как минимум затронет. Текст будет изложен в виде потока мыслей. Совершенно не обязательно, что все эти мысли – мои. Далеко не все. Просто у меня одной из присутствующих имеется бложик на орде, и есть возможность выложить мысли соответственно.

Есть такое понятие в этом мире, древнее, святое, но при этом удивительно незаезженное. Есть такие люди. Мамы.

Мне всегда будет казаться, что моей маме тридцать. Мне уже двадцать, а ей по-прежнему тридцать. Она по-прежнему молодая, веселая, и ей всего тридцать. Мне неважно, что в метриках стоит другая цифра. Это же моя мама, это же я. Это у других, может быть, есть какие-то старые мамы – а моя старой быть не может. Она же моя.

Недавно я заснула очень рано. Я заснула после работы – она была на свежем воздухе, я устала, да и начинала заболевать. Я пришла домой и легла спать. Через некоторое время меня разбудило мамино касание. Она погладила меня по руке, и спросила буду ли я кушать. Я схватила ее за кисть и начала бормотать какой-то бред. Я говорила, что у нее удивительная кожа – мамина. Что это так странно, ведь есть много типов кожи, а есть мамин, и он не попадает ни под одну категорию. Но я этого не помню, мне потом мама рассказала.

Мне двадцать лет, я живу, учусь, работаю. Я не считаю, что я что-то сверхъестественное делаю. Ну, это нормально в двадцать лет учиться, рабоать. Но я осознаю особенную свою важность оттого, что я (и тысячи моих ровесников) была рождена на рубеже тысячелетий. То есть первая половина моей жизни осталась в прошлом веке, а вторая живется в нынешнем. Я радуюсь каждому дню, ну или почти каждому. Мне все время хочется торопить время, события. Я хочу, чтобы все время было завтра – у меня совершенно не хватает терпения ждать. Но недавно я поняла одну страшную вещь. Каждый день, который прибавляется мне, убавляется у моей мамы. То есть это не одни и те же дни, они не берутся из одной копилки, просто есть статистические данные о средней продолжительности жизни человека. И моя мама перешагнула середину этого рубежа. То есть, то, что делает меня взрослее, одновременно делает ее старее. Я это поняла, несмотря на то, что моей маме всегда тридцать.

А еще очень странно, когда мамы смотрят на своих дочерей. Устало смотрят, после трудового дня. Наливают чай, садятся с дочкой по-домашнему, начинают говорить о том, о сём, а потом вдруг, внезапно погрустнев, говорят – знаешь, дочь. А ведь мне всего семь лет до пенсии осталось. И вдруг дочка понимает на секунду, что ее маме не настолько тридцать, насколько бы хотелось. Но это не про мою. Моей-то всегда тридцать.

А еще есть бабушки и дедушки. Как-то я смотрела «Как я съел собаку», и Гришковец в спектакле упомянул, что у его бабушки были очень шершавые руки, и когда она гладила его по спине, он дрыгался как лягушонок оттого, что было щекотно. А как Гришковец рассказывает вы знаете. Сразу ощущение, что это твои собственные воспоминания, просто этот странный дядька их откуда-то узнал – будто в дневник какой заглянул. Ну очень много совпадений. Он, значит рассказывает, а я окунаюсь в воспоминания. Да-да, зима за окном, да-да, ангелом притворяешься, да-да, невыносимая лампочка в отражении полировки шкафа. И сходится, сходится. И тут он говорит про шершавые руки. Я очень тогда удивилась, хотелось сказать – нееет, родной, ты же путаешь что-то! У моей бабушки в жизни никогда руки шершавыми не были. И тогда до меня дошло, что у людей есть свои бабушки. То есть я это всегда знала, просто в тот момент я это совсем поняла.

А еще есть люди, которые живут с пращурами раздельно. Ну, просто так сложилось. И у таких людей в воспоминаниях из детства обязательно есть старый телевизор, на котором кружевная или вязаная белая салфеточка, а на ней непременно вазочка, или подсвечник. Или иконка. А в вазочке, если не стоит цветок, обязательно находится какая-нибудь мелочь, которую туда давным-давно положили – чтобы не потерять, да так и забыли. Ну, что-то типа одинокой золотой сережки, пару к которой потеряли. То есть, в шкатулку положить эту грешную сережку как-то не с руки, а вот если пара найдется, ты знаешь, где вторую искать. И все это находится в бабушкином доме. Не моей бабушки, а как раз у тех, чужих бабушек. У тех, у кого, может, даже руки шершавые.

А еще есть деды. Мой всегда брал меня на прогулку и гонял бегом по три круга вокруг Сайарана. Он полковник просто. И вестибулярный аппарат мне тренировал. И вообще, хороший он дядька. Они с бабушкой до сих пор живые, и относительно здоровые. И дай бог. Кстати, мне никогда не было дико, что у других тоже есть деды. Ну, то есть тут случай не как с бабушками.

А еще случается так, что чужие деды умирают. И когда внуки приходят в дом бабушки с дедушкой, они заходят по привычке к бабушке, здороваются, целуют, узнают как дела. И тут главное – не напомнить. Не спросить про дедушку. Потому что тогда будет очень грустно бабушке. И когда внуки по привычке заходят в дедушкину комнату, и обнаруживают там пустоту, им становится очень грустно и страшно. Но главное – выйти из комнаты с веселым лицом, главное – не напомнить, хоть полусловом.

Эти люди – проводники в наше детство. Эти люди – огромная его часть. Наше поколение совсем молодое, но и у нас уже есть что вспомнить. Я не буду напоминать про все игры, мультики и шутки, связанные с нашим детством – за меня это услужливо делают паблики в соц.сетях и ретивые репостеры, дублирующие информацию по сто раз на дню. В нашем детстве нам казалось, что смерть – это то, что бывает с другими, что когда мы вырастем – мы никогда не станем говорить «а в наааше время!». Станем. Мы уже это делаем. Не потому, что мы не держим своих слов, а потому, что в наше время и правда было по-другому. Мы даже перед деревьями извинялись, когда с них листочки срывали. Я не говорю, что современные дети этого не делают – не видела, врать не стану. Я просто помню, что так было. Главная валюта – сирень, ага.

Никогда не забывайте свое детство, никогда не забывайте верить, что вашей маме – тридцать, но это не значит, что ее можно расстраивать. Иногда, для профилактики, заглядывайте в ее удостоверение личности. Старайтесь быть ближе к бабушкам и дедушкам. Хотя бы думайте о них почаще и тепло. Не теряйте сами свое детство, которое все еще пытается в вас жить, размещаясь где-то между криком «скинь мячик» и тетрадью по алгебре. Чтобы, когда в очередной момент вы побежите с одной встречи на другую, вам не пришлось резко останавливаться, задирать голову, долго, до слез, вглядываться в небо, и с удивленно-обиженным лицом спрашивать у него «а где мое детство, чувак?».

Где мое детство, чувак?

Теги: общество , мама , детство , Гришковец , сопли , воспоминания

25 комментариев

813 Asmodella
27 сентября 2012, 17:13