Обратная связь
×

Обратная связь

Завтра мы улетаем

  • 172,6
  • 295
  • 182

Здравствуйте, кем бы вы ни были.

Меня зовут Маркус Рихтер, мне 19 и я наркоман, который подумывает о самоубийстве.

Я живу в Германии, в городке Штутгарт.

Родился в Берлине, там я прожил лишь семь лет своей жизни. Затем моему отцу, который работал в местной компании архитектором, предложили более высокую должность и оклад, но в другой части страны. Они с матерью посоветовались и решили переехать. Моего мнения тогда, конечно, никто не спрашивал, ведь семилетний ребенок не имеет права голоса. Ну, вы понимаете, родители в любом случае старше и мудрее. Моей задачей тогда было есть, спать, ходить в школу и слушать отца с матерью. Иногда мне хочется вернуться в то время, оно было по-настоящему беззаботным (мы все начинаем ценить лучшие годы своей жизни только тогда, когда они оказываются позади, так мы устроены).

Цены на недвижимость в разных городах Германии значительно отличаются друг от друга. Тем более, если речь идет о квартире в центре столицы и промышленном городке на земле Баден-Вюртемберг с населением шестьсот тысяч человек. Поэтому родителям удалось выручить неплохую разницу и купить в Штутгарте красивый двухэтажный загородный домик на улице Форстштрассе, 34.

Я отчетливо помню виноватый взгляд отца, он как будто чувствовал свою вину перед нами за то, что вырвал нас из привычного уюта и привез в маленький городок, где у нас не было ни родных, ни друзей.

В тот день, когда мы переехали, отец встал перед гаражом, подозвал нас к себе, открыл раздвижную дверь и торжественно сказал:

- Гараж на три машины! Отлично, правда?

Мама подошла к нему, положила голову на плечо отца и устало улыбнулась. Отец обнял её, посмотрел на меня и воодушевленный маминым проявлением нежности, сказал:

- Первое место для меня, второе для мамы, а третье… - он заговорщицки подмигнул мне и продолжил, - для тебя, Маркус!

- У меня нет машины, - я старался выглядеть очень грустным, чтобы папе стало максимально не по себе. Весь этот переезд, хлопоты, новый дом – все это не приносило мне никакого удовольствия. Где мне теперь играть в футбол, кататься на велосипеде? Здесь не было моей любимой пиццерии, лучшего друга Отто и что больше всего удручало меня – девочка по имени Ильза, которую я так сильно любил целых 3 месяца, тоже осталась в Берлине. Наверное, теперь Отто приударит за ней и я не смогу на него огорчаться из-за этого, ведь Ильза – очень красивая девочка, у нее такие глаза, такой смех… Перед её очарованием трудно устоять.

- Машина у тебя обязательно будет, сынок! Как только тебе исполнится восемнадцать, мы с мамой… - Отец прервался, задумался и с еще более широкой улыбкой добавил, - мы же в землях Бадена-Вюртемберга! Как же я мог забыть? Здесь права выдают в шестнадцать. Отлично, Маркус, не так ли – в шестнадцать лет сесть за руль собственного автомобиля?

Я помню всё довольно четко. Тогда, судя по всему, папа ждал моей бурной позитивной реакции на эту новость, но она никоим образом не изменила моего отношения к этому переезду. Причем здесь машина? Отец совсем не понимал меня в тот момент.

Когда мы вошли в дом, мама сказала, что он ей очень нравится, а с папиного лица, наконец, сошла эта виноватая ухмылка. Теперь, когда он увидел своими глазами то, как хорош этот дом, как, вероятно, будет рада жить в нем моя мать, он заметно повеселел.

Задобрить меня больше никто не пытался, наверное, родители думали, что это дело времени и я в любом случае адаптируюсь к переменам. Если на то пошло, у меня не было другого выхода, поэтому я постепенно начал менять гнев на милость, грусть на радость, потихоньку привыкая к новой обстановке.

Тем более, на самом деле Штутгарт оказался довольно милым городом (промышленный и культурный центр Германии, ага)

Я пошел в школу. Новый класс оказался вполне себе дружелюбным и я даже приметил нескольких ребят, с которыми можно подружиться. Отец продолжал делать успехи на работе, мама была счастлива жить в этом чудесном доме (наши новые соседи оказались просто душками). Я к тому же начал интересоваться музыкой и к тому времени папа купил мне гитару, в обнимку с которой я проводил вечера, сидя на кровати в своей комнате на втором этаже.

Жизнь налаживалась и по сути все было просто прекрасно до того момента, пока отец спустя девять лет после нашего переезда не отошел в мир иной.

Смерть близкого человека не планируют, никто не знает точную дату своей отправки на тот свет, поэтому любая потеря родного человека всегда происходит неожиданно.

Отец закончил свой рабочий день очень поздно. Ему отдали новый проект, над которым он корпел днями и ночами. В очередной раз, задержавшись в офисе, он уставший и сонный вышел на парковку, чтобы сесть в свой красный БМВ и отправиться в уютный дом к любимым людям. Но так и не смог этого сделать, потому что два долбаных отморозка решили его ограбить. Они бесшумно подкрались к нему со спины и ударили отца камнем по голове в тот момент, когда он открывал дверь машины. От сильнейшего удара отец мгновенно отключился и упал на холодный асфальт. Грабители забрали его мобильный телефон, бумажник с тремя сотнями евро и угнали машину, а отец так и остался лежать на парковке. Его тело обнаружили молодые люди, вышедшие из ночного клуба спустя полчаса.

Помню то утро. Мать в слезах забежала в мою комнату, обняла меня так, словно хотела задушить и ничего не говоря, продолжала реветь, периодически переходя на вой.

Мне стало страшно. Я сразу понял, что с папой что-то случилось. Но что?

Немного освободившись от маминых объятий, я посмотрел в ее глаза и с трудом шевеля пересохшими от волнения губами, спросил:

- Где папа?

Мама продолжала плакать, теперь она закрыла лицо руками и перешла на рев.

Я вылетел из комнаты и пулей понесся в кабинет отца, затем в комнату родителей, проверил все помещения – но отца нигде не было.

В шкафу не висел его плащ, в котором он ушел вчера на работу, в гараже не было его автомобиля, а на звонки мобильного отец не отвечал. Меня наполнила невероятная грусть, обида и боль. Смешавшись воедино все эти эмоции сперли мое дыхание и я опустился на колени посреди просторного холла на первом этаже нашего дома, чувствуя, как озерца моих глаз наполняются слезами.

Давно я не плакал.

***

Врачи сказали, что отец умер, упав на землю и ударившись головой об асфальт. Но позже стало ясно, что падал в ту ночь отец уже будучи мертвым. Удар камнем по голове оказался несовместимым с жизнью.

Ублюдков, забравших у нас с мамой любимого, родного человека нашли через три дня в пригороде Мюнхена. Ими оказались двое безработных парней, одному было двадцать три года, второму двадцать шесть. На суде они говорили, что хотели просто вырубить отца, но ни в коем случае не убивать. Помню, как смотрел на них с ненавистью и представлял, как бросаю их тощие тела в кипящее масло или разрезаю их на кусочки – медленно, наслаждаясь их протяжными воплями и мольбами о прощении.

Ублюдков, конечно, упекли в тюрьму. Однако, это никаким образом не утешило нас с мамой. Никто не мог вернуть нам отца, мы это понимали и чувство безысходности грызло нас день за днем.

Отец при жизни исправно вносил платежи в национальный страховой фонд, поэтому после его смерти мать начала получать пенсию по потере кормильца в размере семисот евро ежемесячно.

Этого едва хватало на обслуживание дома, на продукты и все остальное. Поэтому мама начала подрабатывать на местном заводе кладовщицей, а я начал стричь газоны.

Жизнь продолжалась, но она продолжалась без отца и теперь мы с мамой понимали, что никогда не сможем быть прежними.

Мы практически не разговаривали, мать всегда приходила уставшая, грустная. Я не знаю, о чем она думала и думала ли о чем-то вообще, но смотря на нее, я понимал, что наши с ней дела совсем плохи. Она никогда нигде не работала, а ее основной «профессией» был статус матери и жены. Мария Рихтер справлялась со своими обязанностями прекрасно. Она знала, что рядом с ней умный и надежный человек – Клаус Рихтер, мой отец. Он был главой семьи, кормильцем, который решал все трудные семейные задачи и заботился о нашем будущем и настоящем. Потеря мужа выбила всю почву у матери из-под ног и она так и не смогла справиться с этой болью и всеми грустными переменами.

Проработав больше полугода на заводе, мать начала пить. Сначала это было вино по вечерам, затем это было вино в обед, а потом даже на завтрак. Количество напитка постоянно увеличивалось, а матери его было все мало. Она стала рассеянной, не высыпалась, лицо ее приобрело жалкий вид одинокой женщины, которая регулярно находила спасение в бокале вина. После несколько проколов с отчетами на складе маму уволили и она перешла на водку. Дома начали появляться незнакомые мужчины, в постели с которыми мама проводила много часов. Дома поселился устойчивый запах алкоголя, сигарет, пота и перегара.

Я смотрел на весь этот ужас, творившийся с мамой и тихо плакал в ванной. Я ничего не мог изменить, мама прошла точку невозврата в образе своей жизни. Она была опустошена, в глазах ее жила печаль, а сама она постоянно была пьяна в стельку, так что я даже поговорить с ней нормально не мог. Я спрашивал небеса, за что мне такое наказание, я потерял отца, неужели теперь теряю еще и мать? Она уже не жила, умерла при жизни и скорее всего даже мечтала о скорой своей физической кончине.

Одним осенним самым обычным днем, выйдя из школы, я отправился в местную пекарню, в которой на тот момент подрабатывал помощником - подай-принеси. Запах свежеиспеченного хлеба меня успокаивал и дарил чувство уюта, которого в моей жизни теперь не было. Отработав положенную смену, я вернулся домой около одиннадцати вечера. Уже на пороге меня охватило чувство тревоги, и пройдя в холл, я понял, что не зря. На диване распласталась мертвая мать, глаза ее застыли с тем же привычным ей выражением боли и безысходности, а на левой руке все еще слабо кровоточила рана, нанесенная острым лезвием.

Почти вся комната была забрызгана алой материнской кровью. Перерезав себе вены, мама, вероятно, дергала раненой рукой из стороны в сторону, может даже бегала по комнате в агонии. Другим способом такое огромное количество пятен крови в комнате я объяснить не мог. Мама ушла на тот свет вслед за отцом, оставив мне лишь записку, которую обнаружили полицейские под ее телом. Записка оказалась залитой кровью и пропахла водкой.

Раньше мама писала очень красиво и все вокруг знали про ее непревзойденный каллиграфический почерк. Я помню, как в Берлине наши родственники и друзья всегда обращались к маме за тем, чтобы именно она подписала новогодние подарочные открытки в преддверии рождественских праздников. И мама с удовольствием соглашалась.

Но сейчас в ее почерке не было ничего красивого - он полностью отражал внутреннее состояние мамы – неровные буквы прыгали из стороны в сторону, в некоторых местах даже не совсем было понятно, о чем идет речь в этом предсмертном послании.

Прости меня за всё, Маркус.

Я оставляю тебя.

Продай дом. Уезжай в солнечную страну, найди любовь и помни о нас с папой. Мы всегда будем любить тебя.

Еще раз прости за всё, милый.

Я ошиблась. Я ухожу.

P.S. Позвони дядье.

Вот и всё. Мать оставила мне лишь несколько этих строчек и отправилась в далекое путешествие по Вселенной.

Я хочу быть честным с Вами - смерть мамы не стала для меня слишком сильным потрясением. И еще легче мне стало после того, как я случайно узнал о том, что она была больна СПИДом, так что ее смерть была лишь делом времени.

Наверное, в глубине души я понимал, что покончить с собой – это наилучший выход для неё. Зачем жить так, как она делала это последние месяцы своей никчемной жизни? Причем, я даже понимал, что рано или поздно всё приведет именно к такому итогу и где-то на задворках своего подсознания я даже готовился к подобному исходу событий.

Пусть маме будет хорошо, пусть она встретит там папу и снова обретет блеск своих глаз, пусть она смеется и будет счастлива.

До совершеннолетия мне оставался один год, поэтому после смерти мамы, после того, как я стал сиротой, немедленно встал вопрос о моей дальнейшей судьбе.

Старшая сестра мамы Грета фон Штайерн, которая жила в Берлине, наверное, могла бы приютить меня у себя, но к тому времени ей стукнуло 76 и она понемногу начала впадать в старческий маразм и к тому же заболела подагрой. Её сын Кристиан дал понять, что сейчас им всем не до меня. Брат папы Ханс Рихтер, который примчался в Штутгарт на следующий же день после того, как узнал обо всем, виновато извинялся передо мной за то, что не может выразить право голоса в своей семье и возразить жене, которая сказала что «еще один нахлебник им не нужен». Он сунул мне в руки тысячу евро и улетел обратно в Берлин, чтобы продолжать быть подкаблучником. Больше в моем окружении не было близких людей, которые могли быть стать моей новой семьей. Все отвернулись от меня, как будто я был заразным или сумасшедшим. Я просто хотел семейного тепла, ласки и понимания, но теперь точно осознавал, что остался один.

Я остался один.

Возможно, не оформи мать перед смертью всё наше имущество на моё имя, передо мной разыгралась бы нешуточная битва за мое будущее (а на самом деле за этот дом) среди всех наших немногочисленных родственников. Но этого не произошло. Никто даже не пытался поговорить со мной о продаже дома, о том, что я собираюсь делать дальше.

Меня определили в местный приют, в котором мне нужно было провести целый год до того момента, пока мне не исполнится восемнадцать.

Это было единственным, что ободряло меня. Я знал, что год пролетит быстро, а затем я вернусь в свой дом, продам его, перееду куда-нибудь и начну новую жизнь. Но не всем нашим планам суждено претвориться в жизнь.

В приюте я познакомился с Йеско Арнольдом, но все вокруг называли его Рэми, не знаю почему. Ему тоже оставался год до «освобождения», но та неуёмная энергия, которая в нем жила, не давала Рэми жить спокойно. Он постоянно говорил о несовершенстве системы, в которой мы живем, о том, что без денег ты никто, о том, что нами управляют богачи, которые смотрят на то, как мы не живем, а выживаем и тешат тем самым свое самолюбие. Рэми говорил, что не согласен жить в таком «ублюдочном» мире, что он готов отдать свою жизнь за идею, которой живет. При этом не совсем было понятно, о какой именно идее идет речь.

Рэми часто избивал других парней ради развлечения или за их «неправильные» убеждения. Он нес за это суровое наказание, но затем вновь брался за старое. Какой-то стержень внутри него не ломался, а наоборот крепчал с каждым днем и тем самым не давал покоя его обладателю.

В приюте царили свои законы и правила, в том числе и среди его воспитанников. Здесь всё было иначе и чтобы удачно интегрироваться в этот чужеродный коллектив, мне как новичку пришлось втереться в компанию Рэми. Он и сам был рад знакомству со мной, потому что «в первую же нашу встречу увидел во мне потенциал». Какой именно потенциал, я так и не понял, но решил не уточнять. Если не знаешь – молчи, иначе можешь оказаться глупцом. Тишина дороже золота. Так говорят, да? В общем, я оказался рядом с Рэми и спустя несколько месяцев начал понимать, что между нами завязывается что-то вроде дружбы.

- Ты непростой человек, Маркус, ты знаешь об этом? - как-то спросил он у меня.

- О чем ты? – ответил я и Рэми заулыбался так, словно видит меня насквозь и читает каждую мою мысль.

- Ты прекрасно знаешь, о чем я. Чувствуешь себя особенным? – он прищурился, но был серьезен.

- Я сирота, живу в приюте, не знаю, что будет со мной дальше, мне всего семнадцать. Да, наверное, я чувствую себя особенным неудачником. – Я говорил искренне с Рэми и мне это нравилось. Ему можно было довериться.

Рэми призадумался на секунду, а потом закурил сигарету и произнес:

- Никогда не позволяй внешним обстоятельствам сломать тебя. Ты – это не просто тело с головой и судьбой. Ты – это прежде всего твоя душа, чувак. Твоя основа. Духовная или как там её. Ну, в общем, важен твой внутренний мир, твой дух, который по-любому способен на самые фантастические штуки. Вот, например, испариться и оказаться где-нибудь в Лас-Вегасе прямо сейчас? Можешь?

Я отрицательно покачал головой.

- Или взять и взорвать звезду взглядом? Как тебе идея?

- Если ты Т3000, то, почему бы и нет, - мне казалось, что мы говорим ни о чем.

- Т3000 не взрывал звезды взглядом, чувак. Но суть не в этом, а в том, что каждый человек на этой планете – это уникальное создание, которое может всё. И это всё зависит от нашего мозга. А мы настолько тупы, что не можем использовать его на полную мощь. В общем, в наших мозгах и сокрыт самый большой секрет человечества, может быть, даже нашего с тобой предназначения. Понимаешь, о чем я?

- Типа того. Ну а почему мы такие тупые? Не мы с тобой, а все мы, все люди, которые живут на планете? Ведь никто еще не задействовал свой мозг на все сто? – я не мог понять, к чему ведет Рэми, было ощущение, что он чего-то не договаривает.

- А вот здесь и вступает в игру мировой заговор – сделать из людей тщедушных рабов, которые ни о чем кроме денег, карьеры и секса думать не могут. Это ловушка для человечества – мы обречены быть пешками. Даже те, которые по телеку, - Рэми махнул головой в сторону несуществущего телевизора. - Которые в дорогих шмотках и с кучей бабла в банке. Они тоже пешки, чувак. Не знаю кому, но кому-то очень сильно нельзя допустить духовного развития человечества. – Рэми глубоко затянулся сигаретным дымом и подняв голову наверх, выдохнул.

- Какие версии? – спросил я и тоже невольно посмотрел на ночное звездное небо. Меня пронзило удивление - я не думал, что в голове этого одинокого волчонка живут такие мысли.

- Все ответы там, чувак, все ответы там… - Рэми смотрел на небо так, словно хотел в ту же минуту оторваться от земли и оказаться где-нибудь далеко от этого места.

- Получается, мозг и Вселенная связаны? – я начал улавливать нить разговора.

- Я думаю, да. Мозг и Вселенная – это нечто единое. Наши мозги как маячки для вселенского разума. Но работают у нас эти маячки нестабильно. И не на полную мощность.

- Потому что кому-то это нужно… - я вспомнил слова Рэми.

- Да. Но вот кому?

- Мировое правительство? Инопланетяне? Демоны? Вариантов не так уж и много.

- Вариантов может быть очень много, просто мы о них не догадываемся.

В ту ночь мы просидели еще пару минут под звездным ночным небом в тишине, а потом словно ниндзя – максимально бесшумно пробрались в свои комнаты и уснули.

***

Мы продолжили дружить с Рэми даже после выхода из приюта. Мы взрослели вместе, познавали этот мир, делились друг с другом сокровенными мыслями и как нам казалось, шли к чему-то большому и грандиозному в нашей жизни тоже вместе.

Рэми был с рождения сиротой, ему некуда было идти, поэтому он остался жить у меня – в доме, в котором мама когда-то пекла свои вкусные картофельные пироги, а отец задумчиво сидел в кабинете и составлял чертежи новых зданий.

Теперь мы были здесь лишь вдвоем.

Соседи сказали, что мне полагается ежемесячный сиротский платеж. Государство заботится о таких как ты, говорили они и эти слова заставляли меня чувствовать себя еще гаже, чем прежде. Как будто я цирковой урод, покрытый волосами с ног до головы или гном с четырьмя ногами. О ТАКИХ КАК ТЫ. О ТАКИХ, КАК, ТЫ.

Я ждал визита инспектора, который должен был придти и оформить соответствующие документы по ежемесячному пособию для ТАКИХ КАК Я, но его все не было, а жизнь продолжалась. И мы искали выход из ситуации – два загнанных в угол щенка, которые отчаянно боролись за каждый свой новый день.

Рэми занялся не совсем законной деятельностью (скорее всего, он занимался этим и раньше, уж слишком хорошо у него выходило) - воровал мобильники у посетителей в кафе, а затем продавал их в местной лавке за бесценок, отбирал деньги у школьников, запугивал беззащитных ребят с окраины, которые каждый день приносили ему мелочь. Я был против таких дел, но отговаривать Рэми смысла не было. Сам я старался честно зарабатывать на жизнь мелкой работенкой, но она представлялась не всегда. Постоянную работу я так и не смог найти, а ведь нужно было как-то жить дальше. В общем, нам едва хватало на наш спартанский образ жизни, который мы вели – пили газировку, ели полуфабрикаты и курили сигареты пачками. И вели разговоры о несовершенстве системы, о том, что планета катится в бездну, думали, как же все-таки можно ее спасти.

Однажды Рэми пришел домой позднее обычного. Он был воодушевлен и взволнован, загадочно улыбался и ничего не говорил.

- Что с тобой, друг? – любопытство одолело меня.

- Неправильная постановка вопроса, Маркус! – выдал Рэми и плюхнулся рядом со мной в кресло, не снимая с себя верхней одежды.

- Хорошо, а как правильнее?

- Не что с тобой, а ЧТО У ТЕБЯ?

- Ок, что у тебя? – я давно не видел Рэми таким загадочным и мне вправду стало интересно, что же он там притащил.

Рэми выдержал театральную паузу, а затем торжественно произнес:

- У меня… МАРКИ, друг мой!

- Марки? Какие еще марки? Почтовые?

В ответ Рэми дико расхохотался:

- Не смеши мои подмышки, чувак. Марки, марки. Те самые – наркотические!

- Что еще за наркотические марки? – я был обескуражен, поскольку видел, что Рэми ведет речь о чем-то серьезном, но до сих пор не мог понять, о чем именно.

- ЛСД. Слышал такое?

- Слышал.

- Ну вот, – Рэми выдохнул, перевел дух и продолжил более спокойно. – ЛСД - наркотики, которые придумали специально для нас с тобой, дружище. Мощь разума, сила Вселенной, все это будет подвластно тебе, только прими ЛСД! – Рэми говорил так, словно цитировал великого древнего философа.

- Подожди, Рэми, во-первых, причем здесь марки? Во-вторых, я не собираюсь принимать наркотики!

- Да не верещи ты. Чувак, который дал мне их на пробу, сказал, что ЛСД принимают в самом разном виде и вот один из них – марки! Та-дааамс! – с этими словами он аккуратно извлек из кармана полиэтиленовый пакетик, внутри которого едва были видны два маленьких ровных квадратных кусочка не то бумаги, не то пластика.

Я взял пакетик и поднес его к носу, держа на уровне глаз, стараясь внимательнее рассмотреть его содержимое.

- Только не говори, не говори мне, что не попробуешь их вместе со мной! Это же чудо, дарованное нам кем-то свыше для того, чтобы мы могли осознать и понять себя, возможно, найти свое предназначение! Мы же так этого хотели! – Рэми не унимался. Судя по всему, шансов у меня не было. И не потому что я не мог ему отказать. Мог. Просто в тот момент я САМ почувствовал внутри себя тихо зарождающееся желание попробовать ЭТО, чем бы оно ни было. Наверное, я подошел к такому этапу своей жизни, когда мне было уже все-равно, чем травить свой организм – пивом, сигаретами или этими… марками.

- Слушай, а…

Но Рэми перебил меня:

- Я сейчас все расскажу. В общем. Действуют они около 5-ти часов. Кладешь на язык, ждешь пока эта бумажка рассосется и ловишь кайф. Но не просто кайф. Тот чувак сказал мне, что это новый мир, полный идей и смысла. Это полет. Ты сможешь даже.. ммм… как же он сказал? – Рэми задумался на секунду, но тут же нашелся. – А, вспомнил! Ты сможешь даже увидеть запахи и почувствовать цвета! Во как! А? – он с призывом подтолкнул меня локтем и снял, наконец, свою, куртку…

***

Начиная писать это письмо, я в первую очередь хотел описать те ощущения, которые я испытывал под ЛСД. Описал половину своей жизни, рассказал о родителях, о куче всего другого и теперь понимаю почему. Потому что это невозможно – описать то, что ты чувствуешь под марками. Но теперь, когда я подобрался вплотную к этому моменту, я все же постараюсь.

Во-первых, это галлюцинации. Очень яркие видения, фантастические, отрывающие тебя от земли и уносящие куда-то далеко. Туда, где есть только ты, космос и никого больше. Эти видения такие реальные, такие красивые, тебе хочется поделиться с каждым, кого ты знаешь, увиденной тобой бесконечностью вселенной, но ты не можешь, не можешь, потому что человечество просто не знает таких слов, которые могли бы также ярко описать все увиденное тобой под ЛСД. Во-вторых, это абсолютное ощущение счастья, покоя и умиротворения, которое не покидает тебя на протяжении всего трипа. Ты паришь над землей, чувствуешь всю красоту этой планеты, сливаешься воедино со всем, что видишь и чувствуешь, ты выходишь на новый уровень. Твой мозг начинает работать в 10 раз лучше, ты четко ощущаешь и понимаешь то, кем или чем являешься, что тебе нужно делать и куда двигаться. Ты прекрасен, ты великолепен и совершенен с одним лишь условием – пока ты под приходом. А затем, когда тебя «отпускает», привычный серый мир вновь наваливается на тебя всем своим тяжким грузом и после каждого раза тебе становится все больнее и больнее жить в этом скучном мире.

Тот парень, который дал эту штуку Рэми, прекрасно знал, что он придет за второй дозой, а потом и за третьей, за четвертой и так до бесконечности.

Так и случилось. Мы с Рэми стали самыми настоящими наркоманами. Не знаю как с ним (я боялся говорить с Рэми об этом), а меня в трезвом состоянии не покидала мысль о том, что я превращаюсь в подобие своей матери. Только та на заре своей жизни была алкоголичкой, а я превратился в жалкого наркошу.

За несколько месяцев дом почти опустел. Мы распродали все самое ценное, что в нем было – мебель, бытовую технику, даже посуду и ковры, всё ради очередной дозы и пятичасовой нирваны. Она раз за разом отрывала нас от земли и в этом состоянии я готов был даже продать свою душу за еще одну марку. А когда продал за полцены гитару, которую мне подарил отец, я понял, что пал на самое дно и выбраться оттуда мне уже не удастся.

Несколько раз у меня возникала мысль избавиться от Рэми, потому что в глубине души я понимал, что это он виноват в том, кем я стал. А потом меня посещали другие мысли. Например, о том, что я сам выбрал этот путь, затем я думал о безвыходности ситуации, о том, что жизнь сама толкнула меня на это всё. В сложных жизненных обстоятельствах мы всегда ищем виновных в своих бедах, не понимая, что вся вина лежит на нас самих и только мы сами можем решить свои проблемы.

Мысли хаотично плясали в моей голове, никаким образом не выстраиваясь в логичную цепочку, они предательски то покидали меня вообще, то приходили в мою голову с огромным грузом ответственности и уныния, которое повергало меня в еще больший ступор. И только под ЛСД я чувствовал, что живу, так что все мои дни проходили в ожидании очередной дозы.

И если меня волновали какие-то мысли по поводу того, кем мы стали, то Рэми жил оторванный в принципе от каких-либо переживаний. Каждую ночь мы триповали, днем отсыпались, просыпаясь только для того, чтобы помочиться, а вечером уходили добывать денег для новой дозы. Мы перестали нормально питаться, потому что у нас пропал всяческий аппетит. Наши тела стали тощими, руки тонкими, плечи маленькими, а спины были изогнуты словно у стариков.

Однажды в состоянии трипа я всмотрелся в застывшие капли крови в холле, оставшиеся мне на память от мамы. Я увидел, как они начинают блестеть и переливаться разными яркими цветами. Тогда кровь перестала быть кровью, она стала каким-то инопланетным полотном, на котором проступили яркие символы, каких я до этого момента ни разу нигде не видел. Символы двигались, словно змейка, мигали то ярче, то угасали, и казалось, хотели меня предупредить о чем-то важном.

Я смотрел на них завороженный минут тридцать, пока мне не захотелось отлить. Но сделать этого я так и не смог, потому что по пути к унитазу я подошел к зеркалу и вгляделся в свое отражение. Черные круги под впавшими глазами, до ужаса расширенные зрачки, потемневшая кожа, высохшие и потрескавшиеся губы, желтые зубы и такая же огрубевшая желтая кожа. Я хотел задать себе вопрос – В КОГО ТЫ ПРЕВРАТИЛСЯ, но не успел, потому что в этот момент мое собственное лицо начало трансформироваться в нечто демоническое – кожа под глазами натянулась, глаза впали еще глубже и почернели, уши обвисли, а зубы стали кривыми и невообразимо острыми. Я смотрел на себя и не мог поверить собственным глазам – это я? Неужели это я? Таких монстров я не видел ни в одном фильме ужасов. Мне было жутко страшно, но в то же время я не мог оторвать взгляда от зеркала – уж очень меня притягивала это жуткая физиономия, наверное, она была отражением моей истинной сущности на данный момент. Я невольно закричал, но Рэми, который сидел в холле на полу, уставившись в потолок, когда я пошел в ванную, почему-то никак не отрегировал на мои вопли. Это было странно.

Я отпрянул от зеркала. Вышел из ванной комнаты, прошел в холл и увидел, что Рэми лежит без сознания, лишь слегка подергивая руками.

Меня охватила паника. Я принялся бить его по щекам, обливать водой, звать по имени, что было сил и через несколько минут все-таки увидел, как он продирает свои глаза и словно возвращается на нашу планету из далеких глубин неизведанного космоса.

- Завтра мы улетаем, – сказал он и по уголку его рта скатился жирный ручей слюны.

***

Впав в бессознательное состояние, Рэми, как он мне потом сказал, вышел на новый уровень трипа, а именно установил контакт с некоей внеземной цивилизацией. Они похожи на нас, на людей, говорил Рэми, только ростом намного выше, сложены мощнее и находятся на этапе технического развития, который просто неподвластен пониманию человека. Рэми сказал, что живут они так далеко от нашей планеты, что лететь со скоростью света туда пришлось бы целых 120 лет. Однако, они это расстояние преодолевают за 40 минут.

- Завтра мы вкидываем по две штуки и они нас забирают. Мне сказали, что я избранный, Марк, представляешь? – Рэми находился на стадии, когда эйфория от очередной дозы покидала его тело и мозг, но при этом он был заметно взволнован и бодр.

- При всем уважении, Рэм… - Я выдержал паузу. – Я думаю, это просто глюк. Знаешь, мне стало страшно. Я увидел тебя без сознания, ты дергал руками и я уже было подумал, что ты… ну, ты понял. В общем, я думал, ты умер.

- Ты слышишь меня? Мне сказали, что я избранный! Они показали мне свою планету! Там так красиво, ты не представляешь! Эти… люди, если их можно так назвать… они перемещаются по своей планете на огромные расстояния силой мысли, а планета у них в десятки раз больше нашей! Они разговаривают, не открывая рта, творят такие штуки… Тебе понравится! Я сказал, что у меня есть друг, которого я хочу взять с собой. Они были не против. – Рэми говорил так серьезно, что мне на секунду даже показалось, что он говорит правду, хотя я четко понимал, что это бред конченого наркомана. И это не было бы так грустно, если бы не являлось правдой.

А Рэми не унимался:

- Завтра ночью они придут за нами. Прилетят. Заберут нас. Все, что нужно, лишь вкинуть по две марки и… это, наверное, тебя напугает, но… они сказали, что нам нужно избавиться от наших тел.

- Что? – я заметно возмутился. Это уже переходило все рамки. – Ты хочешь сказать, нам придется убить себя?

- Нет, нет, Маркус. Мы просто вкинем по две штуки, а остальное сделают они. Мне было сказано, что боли никакой мы при этом не испытаем, самое главное, наше согласие, не более. Понимаешь, мы в своих земных телах не сможем там жить. Нам нужны такие же тела, как у них. Они сказали, мы начнем жизнь на их планете с самого начала, то есть с самого рождения и совершенно ничего не будем помнить. Ты прикинь! Нет, ты прикинь, а!?

Я понимал, что переубеждать Рэми в том, что все это глюк, нет смысла. Я знал, что если он отдается какой-либо идее, то делает это без остатка. Поэтому я просто согласился на прием двух марок завтра ночью и пошел на второй этаж писать это письмо.

Не знаю, что будет дальше. Может, я прикончу себя через неделю-другую, как это сделала когда-то моя мать, не знаю. Но мне надоело быть наркоманом и жить рядом с другом-шизофреником. Так и мне недолго сойти с ума, правда? А может быть, я уже?

***

Спустя неделю в доме номер 34 по улице Форстштрассе вовсю орудовала бригада медиков и полицейских, а перед самим домом собралась толпа зевак и любопытных соседей.

Мальчишки с угла улицы, игравшие в футбол, пробили мячом окно на первом этаже в доме Маркуса, и когда попытались достать свой спортивный снаряд, обнаружили в холле трупы двух подростков, которые уже начали разлагаться и издавать соответствующий зловонный запах.

Полицейские на месте происшествия заключили, что это самый настоящий наркопритон и, вероятнее всего, молодые люди скончались в результате передозировки наркотиков. Однако, чуть позже судмедэксперт по имени Оливер Кляйне, сделавший вскрытие, пояснил, что смерть наступила в результате… то есть, он даже не смог понять, в результате чего она наступила.

- Эти два парня отправились на тот свет не из-за передозировки, не из-за отравления или удушения, не из-за остановки сердца или нарушения работы головного мозга, нет, – объяснялся детективу опытный сорокашестилетний судмедэксперт местного отделения полиции. – Я работаю судмедэкспертом двадцать три года, но в моей практике такое впервые. Я… я не знаю, из-за чего они умерли. Просто их органы перестали работать. Все, разом, в один момент, понимаете? Просто перестали работать.

- Такое разве возможно? – спрашивал детектив.

- Получается, да! – Кляйне был возмущен и удивлен одновременно. - И еще кое-что. Они, вероятно, перед смертью увидели нечто очень яркое. Очень, очень яркое, понимаете, детектив?

- Это еще почему?

- Потому что за секунду до смерти они оба ослепли. Одновременно.

Теги: рассказы , рассказыгалабира , мои рассказы , беллетристика

182 комментария

126 GALABIRDINOV
13 июня 2017, 19:50

Спонсоры этого поста

  • Porco