Обратная связь
×

Обратная связь

Алмагуль Ивановна

    03 апреля 2014 в 10:31
  • 28,6
  • 178
  • 5
  • 28,6
  • 178
  • 5

Природа не просто жила весной, она буйствовала и неистовствовала, упивалась вдохновенным пробуждением от долгого сна, она дышала и пела, радуясь празднику света и тепла, восхищала и сама восхищалась возрождением и преображением, не оставляя равнодушным никого – ни котов, блаженно греющихся на солнцепеке, ни плещущихся в лужах звонкоголосых, бестолково суматошных воробьев, ни даже мелких ничтожных букашек, микроскопически восторженных от первого знакомства с огромным окружающим миром.


…Девочка по имени Алмагуль, в чьей жизни это была двенадцатая весна, грустно брела по городу и не трогали ее чистую детскую душу крикливые воробьи, звонкая капель и журчание ручьев, ясная, теплая погода. Ей было тяжело, тесно и жарко в неуклюжем ватном балахоне, перешитом на нее из мужской рабочей фуфайки, старательно и акку¬ратно покрытой сверху тканью из куска старой скатерти. Балахон внешне выглядел вполне пристойно, но предательски издавал запах въевшейся внутрь солярки и из-за него ей приходилось сторониться людей. Алмагуль было жарко, но расстегнуться, а тем более, снять ватную фуфайку было нельзя, так как под ней надета ветхая кофта, расползающаяся дырками. Стоптанные разношенные боты давно наполнились водой и хлюпали при каждом шаге, заглушая мокрым чавканьем голодное урчание в желудке.


Алмагуль не глядела по сторонам и не завидовала беззаботным прохожим, щеголяющим в демисезонных обновках, болтающим, хохочущим, жующим на ходу шашлыки и мороженое – она привыкла к тому, что шашлыки слишком дороги, не для нее, а вкуса мороженого она не знала. Пробовала когда-то, но уже забыла. Вот шоколад помнился очень хорошо – недавно ей давала откусить от батончика «Сникерса» подруга Земфира. Но Земфира вот уже три или четыре месяца не приходит, ей родители запретили водиться с Алмагуль и не разрешают Алмагуль приходить к Земфире. Впрочем, мороженое, шоколад и прочие деликатесы девочка считала пустой забавой, не едой, а баловством. Если уж позволить себе лакомство, то только жевательную резинку, которой хватит на день, на неделю, а не на пять минут. И если брать, то только пластинку, потому что она разламывается на три части, а подушечка раскусывается только на две.


Алмагуль не обращала внимания на прохожих, так как была очень занята. Она не просто так брела по обочине тротуара, глядя под ноги – она искала деньги. Нет, не свои, ибо своих денег у нее давно не было, а если бы были, то она бы их ни за что не потеряла. Она смотрела, не выронил ли кто-то случайно монетку или бумажку, купюру в пять-десять тенге и не заметил, а может быть, поленился подобрать упавшие три тенгушки или хотя бы одну… А вдруг невероятная удача улыбнется ей и повезет найти целую сотню! Сто тенге – это была заветная, сокровенная мечта Алмагуль, которую она любила думать, хозяйственно и рачительно распределяя в мыслях всю сумму до последнего тиына: хлеб, крупа, жир, мыло, соль. На этом воображаемая сотня заканчивалась и можно было комбинировать снова, по-другому: соль, мыло, жир, крупа, хлеб и так далее, вспоминая, в каких торговых точках дешевле продается одно, а где – другое и третье из списка самого необ¬ходимого, не допускающего ничего лишнего.


Сто тенге – мама очень обрадовалась бы такой находке, она не каждый день получает такую сумму, работая на базаре реализатором у хозяина-коммерсанта, с раннего утра до позднего вечера, торгуя его товаром за два процента от выручки. Хозяин часто обманывает, обсчитывает маму и других реализаторов, всячески помыкает ими и регулярно грозит выгнать, если ему что-то не нравится.


Если бы с ними был папа, он бы показал этому коммерсанту! Если бы он был с ними, то все было бы по-другому. Папа у Алмагуль русский, приехал когда-то в совхоз, где жила мама, по распределению после окончания сельскохозяйственного института и был агрономом. Потом они с мамой встретились, познакомились и поженились, хотя сельчане были недовольны, что самая красивая и бойкая девушка совхоза выходит замуж за приезжего. Папа хотел развести в степном селе большой фруктовый сад, а потому, когда родилась дочь, они с мамой назвали ее Алмагуль, что в переводе с казахского значит яблочный цветок.


Когда совхоз начал разваливаться и агрономы стали не нужны, так как уже ничего не сеяли, папа с мамой взялись по подряду выращивать скот – они взяли на откорм несколько бычков с оплатой их стоимости после сдачи на мясо, а также взяли кредит в банке, купили на него двух свиноматок и кабана, за что маму ругали в деревне, называли всю семью «чушкоедами», грозили всякими бедами за нарушение местных обычаев и традиций. Однажды ночью какие-то нехорошие люди подожгли хлев со скотиной и папа погиб, когда пытался вывести животных из огня. Было следствие, но поджигателей так и не нашли, хотя все село знало, кто это сделал – их не одобряли, ругали между собой, но следствию не выдали. Потом приходили кредиторы, забрали остатки имущества и заставили выехать из дома, который остался в запустении, был растащен по кускам, по частям, и затем без хозяйского присмотра совсем развалился. Работы для мамы в поселке не нашлось – там больше половины населения не трудоустроено, кормится со своего двора, с огорода и от разведения личных лошадей и овец.


Казахские родственники не простили маме замужества на русском парне и свино¬водства, а русские родственники не стали помогать чужеземной казашке. В своем письме из далекой Орловской области они писали, что им и без того сложно, что всем сейчас трудно, что даже Алмагуль не хотят пригласить к себе, так как она на фотографии не похожа на отца, а потому, кто его знает, чья она на самом деле дочь… Смуглая, черноволосая, темноглазая Алмагуль была во многом похожа на папу, но славянская родня не распознала единокровного сходства в смеси с азиатскими чертами внешности. Широкоглазая, с узкими скулами и вьющимися волосами Алмагуль не признавалась своей и в кругу маминой родни за свои европейские отличительные особенности.


Поскитавшись некоторое время по углам сердобольных соседей, пожив немного в конторе сельсовета и даже в инструментальном складе машинно-тракторной мастерской, мама решила уехать в город, где, как ей все чаще говорили, устроиться и прокормиться легче. Вначале ей повезло – поступила ученицей на завод, получила комнату в общежитии. Однако уже вскоре завод был приватизирован, доведен до банкротства и закрыт, новые хозяева распродали оборудование, а рабочих уволили, как это случалось тогда сплошь и рядом. Заводское общежитие городские власти закрыли, стали готовить его на слом, отключили от света, тепла и воды. По счастью, как содержать, так и сносить здание не нашлось средств, а поэтому оно продолжало стоять, пятиэтажное заброшенное строение, в котором нелегально ютилось несколько обездоленных семей, в их числе и Алмагуль с мамой. Так как общежитие было официально ликвидировано, то у мамы теперь не стало прописки и ей не полагалось субсидий и дотаций, а добиваться их, даже пойти и спросить о них, мама боялась. Боялась, что выгонят из общежития и заставят искать другой угол для приюта, что узнают о ее работе на базаре и заставят платить налоги, что потребуют штраф за нарушение паспортного режима, накажут за бродяжничество, лишат родительских прав. Другие страхи были связаны с тем, что в пустой корпус нередко забредали пьянчуги и хулиганье, которые бродили по коридорам, пили, дрались между собой и гадили, пару раз в отсутствие хозяев они взламывали двери комнат и однажды подожгли мебель со злости, так как взять было нечего.


По той же причине отсутствия прописки Алмагуль не ходила в школу, да и не в чем ей было бы пойти и не на что купить учебники, тетради, ученические принадлежности. Целыми днями девочка занималась посильным ей промыслом: собирала пустые бутылки, искала на свалках лом цветных металлов, подряжалась к дачникам на прополку и сбор урожая, приходила к маме на базар и там помогала, чем могла – подтаскивала мешки и ящики по просьбе соседей, бегала по их поручению за пирожками и минералкой, стояла за них сторожем у прилавка, пока они ненадолго отлучались. Ей доверяли и знали, что Алмагуль никогда не возьмет чужого, не сворует и не обманет. Сегодня никакого промысла не предвиделось, а потому Алмагуль хотела найти деньги. Найти деньги было необходимо, потому что мама вчера заболела и не смогла сегодня подняться с лежанки.


Шаг за шагом, бесцельно бредя и глядя под ноги, Алмагуль вышла к высокой ажурной ограде церкви. От невеселых дум ее отвлек громкий перезвон колоколов, льющийся с открытой площадки из-под купола храма. Девочка подошла к прутьям забора и заглянула вовнутрь просторного ухоженного двора, где увидела много людей. Внимание ее привлекла группа числом около десяти человек, сидящих рядом с воротами, вдоль дорожки, ведущей в храм. Они протягивали руки к каждому проходящему и что-то говорили, а за это им давали деньги. Нищие, попрошайки! – поняла Алмагуль. В своей жизни она никогда не просила денег, мама говорила, что побираться нельзя, стыдно, что это последняя крайность для самых отчаявшихся, потерявших всякую надежду. Алмагуль стала думать, не потеряла ли она надежду отыскать немного денег и не является ли крайностью мамина болезнь, из-за которой они обе второй день ничего не ели.


Осторожно приблизивших к сидящим, девочка обошла их за спинами и встала в конце ряда, опустив голову, стыдясь встретиться с кем-то взглядом. Она стояла, теребя пальцы, не смея протянуть ладошку.


Глянь-ка, конкурентка явилась, — заметил кто-то из нищих. – Не звана, не прошена, с порога да за стол. Этак сюда скоро полгорода сбежится.
Оставьте, пусть стоит себе, — попытался вступиться кто-то другой, но этим лишь спровоцировал возмущение остальных.
Нечего всяких тут разных приваживать на дармовые хлеба. Нам и без того крохи перепадают…
Деваха здоровая, руки-ноги есть, пусть работать идет, а не привыкает христарадничать, добрых людей обирать…
Бессовестная, с ранних лет за милостыней тянется. Еще мала совсем, а туда же, на чужой каравай рот разинула…


Алмагуль стояла понурясь, закусив губу. Она была готова презрительно плюнуть и гордо уйти, стараясь побыстрее забыть происшедшее, но ей было надо, обязательно надо хотя бы тридцать тенге – на хлеб и таблетки для мамы. Она решила для себя, что без них отсюда не уйдет, не сдвинется с места, так как голодная мама без лекарств не выздоровеет.


Она, часом, не глухая? – спросил какой-то мужичок. – Мы об ей речь ведем, а она и ухом не ведет.


Алмагуль приподняла лицо и насторожено глянула на говорящего.
Батюшки светы, да она же нерусь! – воскликнул тот же мужичок. –Азиатка некрещеная, ей-богу.
И здесь от них нет покоя, — заворчала старушка, – уже и до православной церкви добрались, скоро и отсюда нас повыгоняют.
А раз пришла к церкви, так пусть перекрестится! – с ехидным злорадством предложил с другого края шеренги неряшливый тип неопределенного возраста и нетрезво захихикал.
Правильно! – поддержал вездесущий мужичок. – Эй ты, басурманское отродье, а ну, перекрестись!
Перекрестись, милая, — вполголоса посоветовал инвалид, до того вступившийся за Алмагуль, — может, тогда они от тебя отстанут. Чего там, оно же не страшно, не больно.


Алмагуль уже было решилась перекреститься, как это делали все вокруг, но рука отяжелела и не поднималась, словно чужая. Девочка зажмурилась, чтобы подступившие слезы не покатились из глаз.


Стыдитесь! – раздался сердитый бас. Никто и не заметил, как подошел в черной длинной рясе молодой бородатый священник, который, сдвинув брови, мрачно рассматривал сборище на паперти. – Что вы напали на девочку, на дитя неразумное? Сказано, не презирайте ни одного из малых сих. Знайте, несчастные, что она ближе к Царствию небесному, нежели вы, лицемерные.


Тут Алмагуль не выдержала и разревелась, хотя давно уже по-настоящему не плакала. Она заливалась слезами и растирала их грязным кулачком по лицу, ей было обидно и горько, жалко себя и маму, ей было непривычно от чувства благодарности к дядьке в поповской одежде, единственному из всех за последние годы, кто сказал доброе слово в ее защиту.


Пойдем со мной, — батюшка взял ее за руку.
Ага, все им, коренным, даже внимание священнослужителей! А мы, истинные христиане, остатками довольствуемся, — проворчал им в спины неугомонный мужичок.
Дурак ты, прости Господи! – ответил ему оглянувшийся батюшка. – Ты посмотри на нее, чем она живет лучше твоего? Да и какой же ты истинный христианин, если я тебя ни на одной службе в храме не видел! Когда исповедовался, когда причащался в последний раз? Пора бы, а то так и норовишь через свои злобу и зависть в геенну огненную угодить.
Так ведь прав он, батюшка, — поддержала мужичка старушка. – Разве что сказал не так, а по сути верно. Нечего инородцам в православной церкви делать.
Бабуля, дочь моя, — назидательно провозгласил священник, — для Христа нет ни эллина, ни иудея, варвара, скифа, раба или свободного, но все и во всем равны и едины. Уясните себе это все, выполняя заповедь о любви к ближнему. Молитесь, дабы Господь просветил ваш разум, и я помолюсь за вас. Да прибудет с вами благодать Божия, аминь.
Как тебя зовут? – спросил батюшка у девочки, когда они отошли от паперти и неторопливо двигались по дорожке внутри церковной ограды.
Алмагуль.
Скажи, Алмагуль, знают ли твои родители, что ты пошла сюда и не будут ли они недовольны от того, что ты была здесь?
Папы у меня нет… А мама, она болеет… — на этот раз девочка сдержала слезы, но всхлипнула, утерла рукавом нос и принялась торопливо, сбивчиво и путано рассказывать обо всем, что случилось с их семьей, о событиях ее короткой, но полной злосчастных со¬бытий жизни. Она говорила, как ей казалось, долго, описывая в подробностях, каким хо¬рошим был папа, как он любил ее и маму, такую добрую и несчастную. Священник молча шел рядом и внимательно слушал, иногда тяжело вздыхая, сочувственно кивая и тихим шепотом быстро приговаривая отрывки молитв.
В скорбях обретаем мы милость Господню. Все, что случилось в твоей судьбе – не промысел Божий, а каверзы людские, — сказал он после того, как Алмагуль закончила свое повествование. – Поверь, ты будешь вознаграждена за свои страдания, только береги свою душу, не давай в ней селиться злу и греху, договорились? – батюшка ободряюще улыбнулся. – На этих… — он указал на паперть, — на них не обижайся, они убогие, их надо жалеть и прощать.
Ты, Алмагуль, — продолжил священник, — ты со временем вырастешь красивой и умной девушкой, все у тебя, с Божьей помощью, наладится, — батюшка церемонно перекрестил девочку и положил ладонь ей на голову.
А я… Я тоже должна перекреститься? – спросила Алмагуль.
Это тебе самой решать. Никто не вправе заставлять или запрещать, но я бы посоветовал подождать до того времени, когда уверуешь сознательно или хотя бы повременить неделю и поразмыслить, а в следующее воскресенье приходи на службу, и маму с собой приводи. Если кто-то вам здесь что-то плохое будет говорить, то я их, таких-сяких… Ух, что я с ними сделаю! – священник очень смешно насупился и потешно пригрозил кулаком, так, что Алмагуль не могла удержаться от веселой улыбки.


И вот еще что… — батюшка приподнял подол рясы, под которой показались синие джинсы, вытащил из кармана двести тенге и вручил изумленной Алмагуль. – Возьми. Если будет очень трудно, приходи еще, спросишь меня. А на паперть больше не ходи, не гоже


Счастливая взволнованная Алмагуль летела по весенней улице, весело хлюпая ботами по лужам, неся в руке пакет с покупками: килограммом пшенки, полулитровой банкой растительного масла, бутылкой молока, буханкой хлеба, кулечком сахара, в другой руке была зажата надорванная, а потому уступленная ей по дешевке пачка настоящего ин¬дийского чая, любимого мамой и так редко выпадаемого на ее долю. В кармане шелестела упаковка аспирина и пластик жевательной резинки.


Алмагуль не заметила торчащего из бордюра изогнутого прута арматуры и не поняла, что случилось, когда зацепилась ногой за него и даже не совсем понимала, что происходит, когда с размаху шлепнулась на асфальт. Она увидела, что лежит плашмя на дороге, а перед ней – пакет с разбитыми склянками, пачка чая отлетела в сторону и валяется боком в луже. Не поднимаясь с земли, сидя у лужи, девочка принялась торопливо соби¬рать размокшую заварку и складывать в раскисшую коробку.


…Мама уже поднялась с лежанки и сидела у растопленной буржуйки, грея озябшие руки. Судя по всему, ее морозило.


Мама, мамочка, а я… а у меня… вот… — девочка подала ей пакет со смесью масла и пшена, налипшего на пропитанный молоком хлеб.
Ну-ну, милая моя, — стала успокаивать огорченную дочку мама, — не расстраивайся, не все так плохо, как кажется. Кормилица моя заботливая, давай-ка мы вот что сделаем


Поджаренные кусочки хлеба оказались очень вкусными, хотя крупинки сырого пшена немного портили дело. Потом пили индийский чай с сахаром. Мама его очень хва¬лила, несмотря на то, что заварка получилась светлая и водянистая.


Проглотив таблетку, мама бодро подмигнула и сказала папину фразу:
Ничего, Аленка, будем живы – не помрем! – а затем с трудом поплелась к лежанке.
Алмагуль, отхлебывая из жестяной кружки остатки чая, склонилась над обрывком газеты, в который был завернут сахар. В газете было написано об успешных действиях национального правительства по улучшению жизни населения в связи с выполнением президентской программы «Казахстан – 2030» по превращению республики в развитое государство.


Мама, а правда, что в две тысячи тридцатом году все в Казахстане будут жить богато?
Правда, дочка, так оно и будет… — пообещала женщина ребенку, оставляя в ее жизни место сказке.


Утомленная, но довольная прошедшим днем Алмагуль устроилась на колченогом табурете у частично застекленного, частично забитого фанерой окна и принялась на пальцах считать, долго ли осталось ждать до наступления заветного две тысячи тридцатого года. А затем, закончив с арифметикой, принялась горячо молиться, как умела: «Божинька, миленький, добренький, сделай так, чтобы всем стало лучше побыстрее, а то я уже стану старой, хотя мне ведь так хочется пожить счастливой в детстве»…

---

P. S. Лично автор, был бы не против позитивных комментариев в его блоге. Увы, перетянуть сюда его пока не могу.

Теги: дети , семья , общество

Читайте также

5 комментариев

345 Glist
03 апреля 2014, 10:31