Обратная связь
×

Обратная связь

Это не любовь. Памяти Виктора Цоя

  • 10,1
  • 1537
  • 9

«Мои друзья всегда идут по жизни маршем...». Апогей нашего поклонения творчеству Виктора Цоя случился в 1995-м году, когда в алматинском Дворце спорта на концерте памяти (со дня гибели фронтмена «Кино» исполнялось пять лет), светловолосая и очень симпатичная гитаристка группы «Чёрный принц» спросила у звукорежиссера в микрофон: «Куда подключать бас?». Эхо вопроса прокатилось под высокими потолками, и толпа разнузданных городских неформалов тут же откликнулась протяжным воплем: «Сюдаааааааааааа!». Зал взорвался нетрезвым гоготом, а из казавшихся чудовищно огромными колонок уже летели, беспощадно вгрызаясь в уши и сердца, первые, известные всем и каждому аккорды «Группы крови». Три часа гитарных риффов, дружного подпевания и обильного поедания «Таласа» из бутылок-чебурашек с жёлтой этикеткой казались бесконечными. На сцене сменяли друг друга «Альтернативная Космонавтика», «Гимназия радости», «Вес Нетто» и даже, если мне не изменяет память, Джон Гиена из «Извергов» слабал какой-то киношный хит в своей фирменной «металлической» манере.

Я впервые тогда увидел, как алматинские рокеры, подражая кумирам, разбивают о сцену гитару. Это не любовь. Памяти Виктора Цоя
«Мы в четырнадцать лет знали всё, что нам надо знать...». Это было время, когда никто ещё толком и не понял, что огромной страны больше нет, что перемены, о которых с надрывом пел Виктор Цой, всё-таки свалились нам на голову — все тогда жили по инерции, бунтарство и протест восьмидесятых дошли до Алматы с некоторым опозданием, поэтому в середине девяностых вся андеграундная тусовка города жила теми же лозунгами, переживаниями и надеждами. А с чего бы им было измениться? В то время Алматы был ещё не южной, а единственной и неповторимой столицей Казахстана и, по-прежнему, в душах, умах и сердцах оставался Алма-Атой — легендарным мегаполисом союзной республики. В серых дворах сонных городских микрорайонов мы с упоением горланили «Пачку сигарет», «Звезду по имени Солнце» и «Маму-Анархию» под бренчание расстроенных гитар и звон бутылок с китайским, тогда ещё не запрещённым пивом.

Мы, шестнадцатилетние и рождённые в СССР, не ждали никаких перемен — они происходили у нас на глазах, но мы их просто игнорировали — мы просто плыли по течению: одни переезжали на ПМЖ в другие страны, кто-то уходил «на тюрьму», кто-то умирал в заплёванных подъездах от передозировки грязной «ханкой», кого-то исключали из школы за налёты на склады первых казахстанских «коммерсов». Они ведь располагались прямо в средних школах — в нашей целый подвал, где когда-то проводили занятия по НВП, отдали под гигантские нагромождения ящиков с израильской водкой «Stopka» и пива «Tuborg» с бородатым дедом на тёмно-зелёных банках. Наступало время хозрасчёта и «невидимой руки рынка» — кто-то зарабатывал сдачей в аренду помещений, а кто-то их грабежами. Это были мы — «дети проходных дворов...». Наши родители — высококвалифицированные советские инженеры от безнадёги подались в шоп-туры и не слишком законный бизнес. У них не было выбора — они делали всё, чтобы мы не заметили наступивших перемен.
Это не любовь. Памяти Виктора Цоя
Известный режиссёр Сергей Соловьёв, снявший тогдашний культовый фильм «Асса», позже сказал по этому поводу:

"… жизнь показала, что с песней «Хочу перемен» очень подозрительная история. Потому что я сам махал руками в той десятитысячной толпе в парке Горького. И вот в этой толпе — я готов дать расписку кровью — ни один не знал, каких именно перемен он хочет, и ни один по-настоящему их не хотел. Получилось так, что я с первой «Ассой», верьте или нет, послужил таким козлом-провокатором. То есть непростое, конечно, дело — орать: «Перемен!», не зная, чего именно ты хочешь".

А ещё чуть раньше, почти сразу после того, как танки Бориса Ельцина расстреляли здание российского парламента, я попал к знаменитой Стене плача на московском Арбате. На ней уже тогда практически не оставалось свободных мест, в глубоких выбоинах стояли зажжённые свечи, стену подпирали охапки гвоздик, а поблизости кучковались мутные личности в чёрных плащах и грязных джинсах. В руках они держали жёлтые гитары и поблёскивающие чекушки водки. Их девчонки носили железные цепи, разноцветные фенечки и кеды с изображением футбольного мяча. Я ещё не совсем понимал глубокую сакральность места, но папа был мудрее — плёночный фотоаппарат «ФЭД» негромко щёлкнул, и я навсегда остался у той стены, и в том времени.
Это не любовь. Памяти Виктора Цоя
«Они говорят, им нельзя рисковать. Потому что у них есть дом...».

Мы — сегодняшние тридцатилетние — не просто другие, и не просто из другой эпохи. Мы из другой страны, из другой культуры, мы воспитаны еще на тех, вечных ценностях, которые ещё не успели подменить «общечеловеческим» суррогатом. Мы — последнее советское поколение, дети интернационала. Мы не умеем делить людей по достатку, цвету кожи и разрезу глаз — и с удивлением, недоумением, а то и злостью смотрим на тех, кто пришёл вслед за нами. Мы тяжело вздыхаем, когда наши дети приходят с улицы и спрашивают: «А кто я по национальности?». Мы никогда не поймём вкуса денег — больших и не очень. Нас просто этому не учили. Мы читали другие книги, смотрели другие телепрограммы и сидели на других уроках, с другими учителями.

Но нас — много. И мы — последняя линия сопротивления. Мы вряд ли позволим вот так, просто, разрушить то, на чём мы стоим. И если «приходит время вставать», но «мы сидим, мы ждём», значит время ещё не наступило. А песни Цоя — это не любовь. Это то, что мы безнадёжно потеряли, но продолжаем за это цепляться в надежде остановить нашествие чужих.

«И если тебе вдруг наскучит твой ласковый смех,
Тебе найдётся место у нас.
Дождя хватит на всех...»

А на улице Тулебаева, на той самой знаменитой асфальтовой дорожке, отороченной пушистыми ёлками, мы, по-прежнему, на пару секунд останавливаемся. Смотрим по сторонам. Назад. Вперёд. В любую погоду — не обязательно, чтобы шёл снег и дорога была присыпана тонким слоем снежинок. Целое поколение пытались убить. Исподтишка, незаметно. Но мы встали, подкурили сигарету и пошли прочь. Только капли крови остались на белом снегу.

«Попробуй спеть вместе со мной. Вставай рядом со мной!».


PS:
Ещё об Алма-Ате девяностых, Егоре Летове и ликовании картонного набата в посте «Пластмассовый мир победил»

Теги: культура , общество , музыка , кино , виктор цой , алма-ата

9 комментариев