Обратная связь
×

Обратная связь

Про женщин 2

    20 июня 2013 в 09:44
  • 63,9
  • 735
  • 92
  • 63,9
  • 735
  • 92

Чувствую опять «бухло, бабы, Левен самый красавчик, Сметанен, ниачом» ©

Александр Левин — художник и никому ничего не должен. ©

 

 

 

 

Как дела у битников? ©

 

Просыпающийся, мычащий маловразуметельно, потный и томный со сна, с нечищенными зубами — город. Светает, шевелится, как какой-то невиданый зверь, animalcule в утробе которого вот-вот, ещё совсем немного осталось, начнут свое бурление equinun, как слепые котята ищя в пустоте измученные материнские соски. Промороженная предчувствием дождя зябь улиц, нагревающаяся, резонирующая с рассветными лучами, ещё в поисках тихого спокойствия ночи. 

Низкорослая, испещеренная временем, отмеченная символами двух стремительно сменивших друг друга эпох, черная женщина в предрассветных ломках. И та, что вышла из её лона, истекая слизью, как чудовищный жук, крича, изгибаясь и прося плоти. Вот она была: хилое дитя, недоносок, чей беззубый рот просил, просил, и только просил, как бы не в силах осознать свою отвественность перед миром. Никакой отвественности — только пищевод. Вот она, робкая, ранимая, белокожая, тонкокостная. Живая. Черные глаза.

Был выбледок, ублюдок был, тварь, аккуратно, с точностью ювелира сделавший небольшой разрез под её левой грудью; он просунул туда руку, грязную, с пожелтелыми ногтями и стал шерудить, как кочергой в умирающем огне, а потом вырвал и побежал, как пес, учуявший ментруальную кровь другой самки. 

А ты, изгрызенный невозможностью сна, алкоголем и болями в желудке; а ты, полагающий себя кем-то, кем ты не был, не есть, и не можешь быть никогда, ты Une secousse misérable, некто в шесть часов утра, приложился к её глазам губами. Целовал её глаза. Довольно ранимо, надрывно и жалко.

И вот, черная утроба, планцента утешения твоих болей, жжения на кончиках пальцев, мученица; толстые узловатые пальцы её берут лепешку («лепешка»), разрывают, а потом макают в разрезанную жестянку с просроченными сгущенным молоком. Студень, молоко с сахаром, каплями на её тонких, почти не различимых губах, скрывающий алчную бездну. Она тридцать лет прожила перед космодромом и родила твое будущее. Вымучила, выдавила на свет. Она просит тебя пить чай. Ты говоришь, что лучше пойдешь. «Средь оплывших свечей и вечерних молитв» — Высоцкий наполовину заглушает слова вслед. — «Средь военных трофеев и мирных костров» — дверь за твоей спиной закрывается уже неслышно. — «Жили книжные дети, не знавшие битв… изнывая от мелких своих катастроф».

В какой-то мягкой, обвалакивающей пустоте встречаются пальцы рук. Пробегают друг по другу, щекочат тычками разряженного электричества. Теплые губы. Неправильность состояний. Нет ничего горше, чем рассказывать о сексе. Секс убивает магию, вырезает, вызгрызает лучики. «Почему, если мне нравится лицо девушки, я должен тыкать в её мокрую волосатую пизду?» © Уже совсем расцвело и ты поспешно удаляешь, стираешь следы исповедей. От тебя ещё пахнет алкоголем. Ты улыбаешься и понимаешь, что твой чертов желудок никогда не придет в норму. 

Пальчики на ногах, развесело-желто-зеленые, острожно касаются кромки холодой воды. Пальцы на руках, длинные, тонкие, тянут к губам сигарету, впускают в легкие дым, а потом автоматическим движением поплотнее запахивают полушубок. Уже почти лето. Глаза сливаются с далью, с горизонтом, и на один краткий миг вокруг не остается alles, was die Ruhe der pleroma stören könnte.

Где-то очень далеко.

По пути ты вспоминаешь счастливые глаза, поднимающиеся от стеклянного стола в школе танцев. Уже около девяти вечера, и здесь никого нет. На столе лежат глянцевые журналы, а она улыбается так настояще, indescriptiblement, что у тебя ком в горле. Глазами, наполенными соленым, ты смотришь сверху вниз, подобно Цезарю, а потом снисходишь рукой — она ластнится щекой к твоей ладони, наполенной на зарубежное порно. Она умеет быть кошкой. Ты не трогаешь, ты боишься белого порошка на столе. Это самый первый раз, когда ты его вообще видишь. 

«Проходят годы» звучало бы глупо, тебе ещё и за четверть века нет, но годы проходят и оборачиваясь, ты видишь их всех. Начиная с рыжей плюшевой лисы с резиновым носом. Они стоят в два ряда, образуя корридор, и мягко, по-матерински улыбаются, машут вслед. 

Впервые в жизни ты видишь волосы на лобке, когда племянница этого парня, который не такой ублюдок, как твой отец, безвольно свесив руки предлагает делать с ней все, что захочешь. Волосы эти, пушок, ввергают тебя в восторг, шок и отвращение одновременно. Ты начинаешь плакать. Женщина в одежде — прекрасна. У неё есть тайны сгибов, кокетливые намеки кружев, ложбинки, подчеркнутые анжеликой, но освобожденная от одежд, только в дарованных богом одеждах коженных, где заточена душа — женщина становиться wonen baarmoeder. Беззащитная и страшная, тяжелая. 

Проходит почти три часа, город уже жив. Город закипает, пиликает, шумит, бросает обрывки фраз, плюет под ноги, подвешивает на мясничьи крюки костюмчики, слепит глаза сквозь шторы. Они только-только входят в его вены, пчелки. Но тебя не обмануть — ты уже давно здесь. Ты не тратил времени на сон. Ты оказался здесь, в тишине, прозизанной криком глупой птицы, первым из всех. Ты думал о женщинах. 

Теги: хоумтеюевпереносицу , берроузанаваснет , утрисьбеккетомсука , ятвойкеруактрубашатал

92 комментария

472 SashaLevin
20 июня 2013, 09:44