Обратная связь
×

Обратная связь

Нурлан

    09 сентября 2014 в 13:27
  • 7,1
  • 150
  • 8
  • 7,1
  • 150
  • 8


Нурлан

ХРОНИКА ЕГО ЖИЗНИ

Когда это случилось, в Москве, когда мы ждали назначенного дня, чтобы его забрать и запаковать в цинковый гроб, находясь в каком-то странном, полусомнамбулическом состоянии, не зная, что предпринять, пусто метаясь в гостиничном номере постпредства, вывесив черный флаг, сооруженный из любимой своей капроновой косынки и палки, найденной где-то в подворотне отцом, над окном, выходившем на оживленную площадь, этим хотя бы знаком, давая понять обыденному по-прежнему течению времени и бытия, что произошло нечто страшное, из ряда вон выходящее, не снившееся мне даже в самом черном сне событии в моей жизни − смерти, смерти моего мальчика, моего брата, я принялась писать письмо, вернее, это была хроника, хроника его конца, расписанная по минутам, обращенная к Шматову, отвечавшему за "скорую помощь", или к самому Господу? Вдруг, вспомнив насмешливые надо мной слова, что когда-нибудь я буду писать о нем "мэмуары", я бросила ручку, ошпаренная воспоминанием, словно током. И только теперь, спустя почти два года, я снова взялась за них, идя супротив строптивого своего нутра, с тем, чтобы попытаться воскресить его образ.



ВОЖАК КРАСНОКОЖИХ

Мама делала все возможное, чтобы не дать развиться, остановить стремительное нарастание неизвестной болезни, видя на моем опыте (я была старше его на семь лет, и потому болезнь начинала с меня) ее зависимость от лю­бых физических нагрузок, она страховала его заранее, в ту пору, когда он еще был совершенно здоров.

Она изолировала его от школы. Учите­ля приходили, как это называлось у них − на дом, занимаясь с ним отдельно со второго класса. Но он был слишком живым по натуре и роль пай-мальчика, уготовленная ему судьбой, была не в его амплуа. Обычно, когда учителя, прозанимавшись, удалялись, он тайком, стащив башмаки, улучив удобный момент, выпрыгивал в окошко и… ищи ветра!

Скорее смельчак, скорее драчун, скорее вожак краснокожих в диких прериях микрорайоновских полей, пустырей и крыш, заводила пацанов, выдумщик и неукротимый фантазер, травивший собравшейся пацанячьей стае байки или страшные истории, в зависимости от присутствующего в нем настроения. То, что он перестал ходить в школу, заставляло дворовых девчонок вить вокруг него паутину из сплетен и дразнить, зная его вспыльчивый и, от того легко уязвимый нрав. А вывести его из себя не стоило большого труда! Обычно они называли какое-нибудь дурное слово и удирали. Он вспыхивал мгновенно, страшно бледнел и гонялся за ними, сжав кулаки, пока его ноги, становясь ватными, не подкаши­вались, и он рушился навзничь на зеленую траву и, обессиленный, глядел на небо.

МАМА

Ежегодно мама возила его к морю. Каждое лето она окунала его в маленький, симпатичный, евпаторийский городок, наполненный всеми атрибутами курортного города. Родоновые ванны, грязи целебного лимана, морской воздух, соленое море, имевшее в составе своих волн полезнейшие микроэлементы, острый недостаток которых испытывал его хрупкий организм; семена сафоры, которые мама настаивала на спирту, делая из них своими волшебными, но вес же беспомощными перед его болезнью руками, настойки, все это шло вперемежку с вечерними гуляниями у причала, криком чаек, которых он любил кормить хлебом, собиранием ракушек, купанием в море, загораниями на пляже вместе с неуродившимися человечками, над которыми природа позабавилась, либо наоборот, была не в лучшем своем вдохновении, в общем, карлики, горбуны и хромуши превалировали над здоровыми и розовыми телесами. Они придавали цирковую праздничность морскому пейзажу, но вместе с тем наводила на них двоих печаль.

БОЛЕЗНЬ

Болезнь нарастала. Отчаяние мамы тоже. Его глаза наполнялись увиденным, он быстро взрослел, стихи приходили сами, слетая с его уст светлыми грустинками, он уже не мог, как прежде носиться по улицам. Чаще сидел дома, все более уходил в свои не детские уже мысли, пока она рассылала письма повсюду, обращаясь во все научно-исследовательские институты страны с просьбой помочь. Но отовсюду ответ приходил, оформленный в казенные фразы, смысл которых сводился к отказу. Оставался Курган − ее последняя надежда на то, что там помогут поставить сына на ноги. Через связи, через знакомства, через обивание порогов Минздрава, переступая через свою гордость, преодолевая свое бессилие, она все же добивается приема к одному из помощников профессора Илизарова, срочно везет его туда, получает еще один отказ и… ломается.

Ее смерть переполнила его глаза, ее смерть его сделала. Он впал в тяжелейшую депрессию. Перестал смеяться. Перестал улыбаться, а это было совершенно противно его выражению лица, последними временами хотя и становившемуся ужасно печальным и задумчивым, но все же прорывавшемся из-за малейшего смешного пустяка громовым, совершенно диким хохотом, да он и сам мог рассмешить кого угодно до упаду, вспомнив какой-нибудь казус , блестяще преподнося его в устном рассказе.


Нурлан

А улыбался он удивительной, редкостной улыбкой, какой-то беззащитно обнаженной в своей сути, от которой царапало где-то под сердцем. Он говорил тогда, что потерял чувство Любви, и такое отча­яние было написано на его лице. Это было не­сколько месяцев кошмара для меня и отца, а чем это было для него, я даже не смею предполагать. Но все же он выпутался тогда из этого, благодаря людям, принимавшим участие в его судьбе, бла­годаря моим друзьям и их знакомым, художни­кам, поэтам, музыкантам, благодаря, в конце кон­цов, своему мужеству и терпению.

Жизнь пошла, благодаря новым людям, новым знакомым, ярче.


РОСТОК КУКУРУЗЫ

В день его рождения, 8 сентября, отец подарил ему печатную машинку и в тот же вечер, сев за неё, Нурлан напечатал это четверостишье:

Росток кукурузы был похож на Пьеро

Он гнулся и плакал под ветром,

А листья, летя, утешали его:

Не плачь, небо светлое – светлое!

Нурлан стремительно менялся. Он уже не был прежним мальчиком, воспринимавшим мир светло и ясно. Все очень резко в его глазах обломилось, раскололось как большое парадное зеркало на тысячи мельчайших осколков, которые не так-то просто было собрать, соединить в целое, не изрезав при этом рук. И он резал их в кровь и все-таки собирал. По это уже было новое зеркало, его, кровное, которое творил он сам.


ЛИТОБЪЕДИНЕНИЕ



Кинокружок, куда он ходил с 13 лет и литобъединенне, где он познакомился с Сауле Сулеймсновой, этой чудо-юдо-сорвп-головои, умевшей улыбаться не хуже, писать стихи, отличавшиеся острой пронзительностью точно найденного образа и дерзкой новизной, эпатирующей закостеневший обывательский вкус, а еше она умела рисовать портреты, схватывая сходство на лету размашистой своей маленькой рукой, сдувая пастельные пылинки прямо в глаза портретируемому, при этом улыбаясь совершенно невинной своею улыбочкой. Дома лежит много ее рисунков, подаренных ему. Из них несколько его портретов. И везде он разный. На одном он ужасно лукавый, с огромными в пол-лица глазами, смотрит, задрав голубые белки, и в них бликами прыгают маленькие бесенята. Он весел, счастлив, любим. Угольный портрет напоминает мне почему-то сомовского Блока, два других парны, на одном, как она сама говорила, она изобразила его в образе Христа, на другом соответственно, Иудой. И последний, где он глядит исподлобья мрачными, черными, испепеляющими все вокруг глазами. Лицо тонкое, нервно-бледное. Губы - поджаты, почти Демон, отвергнутый, уставший, все отринувший от себя.


КИНОКРУЖОК


В кинокружке он встретил Маргариту Соловьеву, которую очень любил, через которую пришло к нему увлечение мультипликацией, он сделал на "Казахтелефильме" даже один сценарий − "Мудрость бедной девушки" по мотивам дунганской сказки, она первой давала ему уроки литературно-сценарного мастерства. Она, прочитав его рассказ "Дерево", пригласила его в сценарную мастерскую при "Казахфильме".


В сценарку он ходил года два-три: четырнадцати, пятнадцати, шестнадцати лет. Последний набор, был интересней ему, поскольку собралась симпатичная компания молодых людей, полных азарта и честолюбия, которая интересно работала (Д.Досыбиев, Л.Сорокина, Г. Насыров, М.Карбозов, Р.Частикова, С.Доттер)


ПОСЛАНИЕ

Нурлан


Он стал чаще скрежетать зубами во сне, то ли от боли, то ли от душивших его кошмаров. Он говорил, что они преследовали его, но не говорил, из чего они состояли... Однажды, до отъезда в Москву, к нему пришла мама во сне, он сказал мне об этом тихо, едва слышно, сказал и сразу же замолчал. Дальнейшие расспросы мои ни к чему не привели. Что она ему сказала, какою показалась, может быть, она позвала его к себе? Почему он написал это послание на стене сноси комнаты, которое мы заметили лишь потом : «Это я пишу, Нупис, меня уже нет на этом свете, но ты, читающий, тем не менее: Чувствуешь, что я здесь, вот тут, я говорю тебе: (далее зашифровано). Понял? Ну вот и хорошо, вот и "замечательно"»


ИГРА С ЗЕРКАЛАМИ


Но это будет позже, сейчас он еще живой, телефон в его комнате молчит. Чтобы занять себя, он начинает свою игру с зеркалом, вернее, с находящимся в нем всегда неизменно, его двойником. Поправляя плавным движением ладони выбившийся из его густой шевелюры темно-синий локон, сбивая щелчком со своего клетчатого плеча назойливо приставшее серое перышко, он начинал изучать каждую новость на своем лице, будь то прыщ, упавшая ресница или пробивающийся под носом и на подбородке пушок с тщательностью придирчивого дантиста.


Гримасничая, кокетливо заигрывая глазами самому себе, складывая губы бантиком или ощериваясь, как волк или же напротив, изображая из себя невинную монашку, напялив предварительно на себя мое платье и тот самый черный платок, он смешил нас до упаду, до слез, до колик в животе, иногда утаскивал к себе и мое зеркало, ставил их напротив друг друга, затем головою вниз как акробат, засовывался в межзеркальное пространство, добавляя туда третье зеркало и колдовал, тусуя зеркалами, как картами...


Когда одиночество нарастало, он порывался уйти. Этот импульс приходил внезапно, рождаясь из тревоги, беспокойства и подавленного настроения.


ПОСТУПЛЕНИЕ


Отъезд. Москва. Поступление. Oн недобрал баллов, но на собеседовании привлек внимание мастеров. Я не знаю, сколько длился разговор, но помню из его рассказа, что на вопрос, что ты любишь больше всего на свете, он ответил, что в его доме, в одном из соседних подъездов живет маленькая девочка. Она немного дикая и почти беспризорная. Целыми днями она носится по огромному серому пустырю и, держась особняком от других детей, играет сама с собой, когда ей надоедает прыгать на одной ноге или пинать какую-нибудь бренчащую стекляшку, она, сцепив ручонки за спиной, задирает остриженную свою темноволосую голову и начинает плеваться над собою в воздух, пытаясь достать до облаков. Когда же слюни, возвращаясь, задевают ее лицо, она, пятясь, начинает громко хохотать немного грубоватым, пацанячьим голосом,иногда она дразнит меня за костыли...


Через два года, 16 апреля 1990 года он умирает в одной из московских больниц, на руках своего отца. От роду ему было 18 лет. Самое странное, что зеркало, за которое он так боялся, осталось цело. 8 сентября ему исполнилось бы 43 года..


Зитта Султанбаева

Нурлан

рис Любы Антненко


Погребок

В погребе темно и очень сыро. Мерцание свечи гуляет по бугристым стенам. За столом сидят двое, пьют.

Да, Дико, плохо пить вдвоем.

Да, Ладо. Совсем паршиво. Хоть бы кто-нибудь третий был.

Они чокнулись рюмками и еще выпили.

Хоть крышку открою, звезды увидим, - Дико залез по лестнице к потолку и открыл крышку, потом спустился вниз.

Они задрали головы и стали смотреть на звезду. Им в погреб светила только одна звезда.

Ну дает! - сказал Ладо.

Да, бешеная звезда! - сказал Дико.

Тут мимо них прополз один таракан. Он учуял старое барское вино и подумал: "Помирать скоро, а вина так и1 не попробовал".

Он взобрался на стол и вдруг увидел огонь свечи.

А-а-аа! Богиня Вечного Дня! - он пал ниц. -Прости! Прости меня! Я не поклонялся тебе, мне не давали!

Но свеча молчала, только ее огонек метался и рвался к небу. Он робко залез на рюмку и стал пить, пить, пить, а усы его до самого дна доставали.

Э-э-ээ! Мое вино выпил! - Ладо поглядел на таракана. Тот лежал на спине, прямо на дне, а усы его торчали из рюмки.

- Убирайся! - Ладо швырнул его в угол, потом
протянул рюмку Дико. - Налей, друг!

Вдруг из угла послышалось:

Наплевать на ваши рожи! Хоть убейте вы меня-а-а-аа!!!

Все равно с небес достану Я богиню из огня-а-а-аа!!!

- Эй, кто там поет? Садись с нами, выпей.
Таракан встал и, шатаясь, пошел к столу.

- Садись, дорогой! Пей, - Ладо налил ему лужу. - А моя мама говорила, - Ладо глядел на звезду, - что на звезды смотреть нельзя, а то влюбишься, и все -кончилась твоя жизнь.

- А моя мама меня била, когда я влюблялся, -сказал Дико.

А таракан запел снова:

Все равно с небес достану Я богиню из огня-а-а-аа!!!


1987 год Н.Султанбаев

Теги: орда , культура , вне потока , поэзия , 000000

8 комментариев

54 ZITTA
09 сентября 2014, 13:27