Обратная связь
×

Обратная связь

Серафимо - Феогностовский скит

    23 апреля 2012 в 09:44
  • 8
  • 763
  • 10
  • 8
  • 763
  • 10

Вновь, вокруг Церкви ломаются копья, и звучат в адрес ее порой справедливые упреки и обвинения. Говорить о целеноправленной инфо-войне на мой взгляд здесь глупо. Скорее это ответ общества на попытки Цекрви влезть в гражданское общество, что не есть хорошо. Кесарево — кесарю, Божье — Богу. Да и соблюдать самими внутренние каноны надобно строже, а то паства все таки не совсем стадо и пастырей оценивает уже не по словам, а по делам. Как и Иисус смоковницу. Но были в истории и такие моменты...

Серафимо -Феогностовский скит. 

 Отрывок из «Killoметра Неба»

Давно Мефодий не испытывал такого чувства. Казалось, небо прочно затянулось серым налетом неверия и отчаяния. И только здесь в горах, на могиле мучеников за веру, расстрелянных в первые годы советской власти, наконец заиграл небосклон полной палитрой цвета. Стояла середина августа. Время прославления первых священномучеников страны бескрайних степей, рвущихся к небу гор и тихой умиротворенности лесного массива, смотрящего ввысь голубыми глазами озер. Двое иеромонахов и несколько странников, попытавшихся в первые годы советской власти обрести покой души среди горного безмолвия. Сама природа являлась нерукотворным храмом во имя Господа. В глиняных откосах выкопали несколько пещер, и в них время, повернувшее вспять, встречало рассвет первых лет христианства. Мефодий вспомнил легенды, бисером нанизанные на суровую нить жестокой эпохи. И теперь перебирал эти четки рассказов пальцами своей памяти. Он отчетливо видел: раннее утро расплескало лучами всходящего солнца радость нового дня. Птичьи трели вспугнули хрупкую тишину, спавший ночью ветер проснулся и вплел в кружево птичьего гомона шепот еловых веток. Монахи, вставшие задолго до рассвета, опустились на колени и присоединили к набирающему силы гимну славословие утреннего правила. Молились они порознь, но было чувство их общего единения с миром, Богом и всей православной церковью, обагряющей своей кровью некогда святую землю. Даже небо, обычно безучастное к протекающей под ним реке жизни, не выдержало и пролило слезы умиления каплями дождя. Но этот дождь был не отголоском ветхозаветного потопа, он не скрывал солнца, «слепой» – говорят в народе про такие ласковые капли. Засияла радуга, так, словно Господь укреплял в вере людей, которым на следующее утро уже был уготован мученический венец.

«Девчонкой я еще была», – за спиной Мефодия родником зашелестела речь с интонациями старости, но одновременно звенящая серебряными колокольчиками юности. Он даже не обернулся, просто молча стоял и слушал: «Мать и привела меня в скит. В городе церкви позакрывали. С собора сдернули крест, а священников и монахов облачали в серое рванье выпущенных из тюрем уголовников. И гордо, будто это были не лохмотья, пропитанные чужим потом и казематными вшами, а ризы, сожженные в кострах, шли они, растворяясь в безызвестности кровавого времени и одновременно входя в жизнь вечного света. Только здесь спасшиеся монахи продолжали на свой страх и риск совершать службы, боясь оставить паству без молитвы утешения и слов поддержки. Таясь, по ночам приходили сюда люди, приводили детей, спеша получить благословение и причаститься Святых Христовых тайн. Такой вот неразумной еще девочкой под ночным покровом привела меня моя мать. Паломники располагались на поляне, терпеливо дожидаясь рассвета, когда отцы начинали службу. Помню: интересно мне было и незаметно от придремнувшей матери я тихонько поднялась наверх, к их земляным кельям. Было время их утреннего правила. Смотрю, а батюшка Серафим стоит на коленях, глаза закрыты. Губы шепчут молитвы наизусть, и вдруг – медленно поднимается в воздух. Воспарил метра на полтора над землей. Сам, словно этого не замечая, продолжает внутреннее славословие. Обычно поэтому и не разрешали они подниматься к ним. Велели дожидаться внизу, дабы самим не впасть в гордыню и не искушать простых людей. Навсегда запомнила я это видение. Серые предрассветные ели, мокрая от росы трава и молитвенная фигура, парящая в воздухе легким облачком Божьей любви. Маленькая я еще была, вот Господь и явил мне чудо, укрепившее сердце на всю оставшуюся жизнь. Много позже, когда так же тайно приходила я сюда, на место их гибели, и подростком, и зрелой женщиной, уже приводила своих детей. Встречалась с такими же чтящими монашеский подвиг паломниками. И многие, оказывается, были свидетелями молитвы над землей. Вполголоса рассказывали мы друг другу о таинстве и молили святых мучеников о небесном заступничестве. Да, тяжелое было время. Даже креста не разрешали поставить на могиле. Думали, что забудут люди, но нет – тропа, ведущая к вершине, всегда была четкой, не поросшей ни единой травинкой. И будто светилась по ночам, указывая путь наверх. Вот Господь сподобил, дожила до светлого времени: прославили святых мучеников. И теперь скит откроют. Слава Богу, дожила…» – голос тихо таял за спиной. Мефодий все так же, не оборачиваясь назад, стоял и смотрел вдаль. И вот уже другой голос, до боли знакомый говор отца Андрея, с которым они и приехали сюда на стареньком запорожце, начинал новый рассказ:

«Прославлять мучеников приехали в день их смерти. Владыка службу написал. Отец Алексей с благословления икону составил. Место знали точно, не иссякал поток людей, искавших поддержки и заступничества. В последнее время даже крест поставили деревянный над нечетким холмиком, почти сровнявшимся с окружающей поляной. Привезли и уже на месте сколотили из гладко оструганных досок престол, установив его прямо над могилой. Таинство, свято хранимое церковью с первых времен, Литургия совершается на останках мучеников, пострадавших за веру. Народу пришло столько, что люди заполнили не только поляну, но и склоны окружающих ее гор. Казалось, куда ни кинь взгляд, везде разлито человеческое море. Стоят, не шелохнутся. Нет обычного гама, так свойственного обычной толпе. Да что голосов, даже движения не слышно. Все замерли. Смотрю, а сердце умиляется: молодежи много. Но много и стариков, дал Господь одним – силы на нелегкий подъем, а другим – мудрость отрешиться на время от мирской, часто губительной суеты. И вот в окружающем безмолвии веско прозвучали первые звуки прославления, тут же подхваченные хором и мгновенно наполнившие пространство явственно чувствующейся благодатью Духа Святаго», – отец Андрей вспоминал события двухгодичной давности так ясно, как будто происходили они вчера. «Молитва набирала силу. И тут ропот пробежал волной по прихожанам, тесно обступившим клир, Господь явил чудо, – голос задрожал, в нем явственно, первой утренней росой, проступили слезы, – мощи святых мучеников были явлены миру. Проступили кости. Поднялись неведомой силой из-под земли. На миг все оцепенели, но тут же мощным голосом владыка продолжил службу, и тихо радовались прихожане, и священно трепетали служащие, вознося в сердце своем благодарение Богу. За то, что позволил прикоснуться к своей незримой тайне, что сподобил быть свидетелями того, как воссияла слава новых святых, озарившая наш край нетленным светом вечности. По окончании службы могилу аккуратно подправили, сделали насыпь, мощи решили оставить на месте, где обрели смерть святые. После ни разу не тревожился покой последнего монашеского приюта. Один раз при своем прославлении, словно и в этом не желали они нарушить канон, с благословления владыки небесного были явлены их мощи, и всё. А скоро выстроят здесь над могилой часовню, и источник благодати и исцелений от телесных и душевных недугов забьет в полную силу, окруженный братией возрожденного скита».

Замолк и этот голос. Мефодий стоял так же, не оборачиваясь, все пристальней вглядываясь вдаль. Но не горизонт, сшивший нитью края земли и неба, привлекал его взор, время мешало мутной пеленой рассмотреть далекие события. И тогда, взмолившись, Мефодий рукой отодвинул завесу прошедших лет.

«… – Эй, посторонись, – человек в грубой гимнастерке отодвинул Мефодия в сторону, обернулся к группе одетых в такую же форму людей, идущих следом, и сказал: – Всё, ребят, кажись, пришли. Здесь затихарились гниды, осколки старорежимные. – Грубо высморкался на поникшую траву и продолжил уже тихо: – Значит так, мы заблудились, ясно. Особо пока не зарывайтесь, подождем до утра, а там уже решим, – он лихо подтянул кожаный ремень, влекомый деревянной кобурой с маузером вниз, и прокричал: – Это, живой есть кто?

– Мир вам, – из сумрака наступающего вечера вышел невысокий мужчина. Полное монашеское облачение, казалось, несколько смутило пришедших, но они быстро оправились:

– Слышь, это, поп, мы тут с ребятами заблудились. Банду преследовали. Они, говорят, в горах прячутся. Ты или кто из твоих не видели, кстати, никого подозрительного? – говоривший опять высморкался. Было непонятно: то ли от свежего горного воздуха у него разыгрался приступ насморка, то ли таким образом он подчеркивал свое презрение к монаху, то ли пытался скрыть внутренне смущение и беспокойство. – Так это, можно тут у вас переночевать? Да и от еды мы бы не отказались.

Монах внимательно посмотрел на кучку людей, маленький островок нервозного беспокойства в океане тишины и покоя вечных гор. Грязные, в разномастной одежде, они напоминали именно тех бандитов, за которыми якобы гонялись. Но время диктовало свои условия. Сегодня ты бандит и ловят тебя, а завтра ты уже комиссар, и сам решаешь: кого казнить, кого миловать. И наоборот. Человеческая жизнь лишалась души, божественной частицы, и становилась простым хворостом, жадно пожираемым огнем великих перемен.

– С миром принимаем, – монах радушно указал на небольшой шалаш, сооруженный для паломников. Сегодня по воле провидения он был пуст. – Переночуете здесь, а поесть вам сейчас принесут. Вареная картошка, квас. Хлеба нет, рожь у нас не растет, а питаемся тем, что сами вырастим. Так что не обессудьте, чем Бог послал.

– Да ничего, мы привычные, – начальник повернулся к отряду, – слышали, ребята, располагайся. – Потом повернулся к монаху и, сузив по-змеиному глаза, недобро сказал: – А вас мы отблагодарим, прямо с утра отблагодарим.

– Мы в благодарности не нуждаемся, все – Христа ради, – монах чуть склонил голову, тень предчувствия скользнула по его лицу, на минуту омрачив доселе спокойное выражение, но тут же исчезла. Опять посветлели глаза, только улыбка стала с оттенком грусти, да губы зашелестели в беззвучной молитве. И было непонятно: о чем молится монах – о себе и своих братьях, или просит у Господа простить своих будущих палачей, ибо не ведают они, что творят. Потому что прекрасно понял инок, какую благодарность уготовили им незваные гости. И командир тоже понял, что открылся монаху истинный замысел его отряда. Еще больше смутился, но не оттого, что ему предстояло сделать, просто обидно стало, что раскусил его, красного комиссара, какой-то поп.

– Так, вы двое, – только монах удалился, комиссар подозвал двух бойцов помоложе. Совсем еще подростков. – Кажись, смекнул святоша, что мы не в бирюльки играть будем. Ночью караулить надо, а то сбегут. Можно конечно и сейчас их… Но пожрать охота, да и ночь в горах, как бы в самом деле не заплутать. А рядом с мертвяками ночевать тоже неохота. Ничего, – он подмигнул, – посторожим, никуда не денутся, кровососы…»

… – Вот здесь был застрелен в затылок иеромонах Серафим. За­стрелен во время утренней молитвы.

Мефодий обернулся. Пожилая женщина, живущая в заново отстраиваемом скиту и выполнявшая послушание поварихи, иногда еще была и экскурсоводом, показывала небольшим группкам паломников святые места.

…– А там дальше, – она поманила людей, и они тихим облачком последовали за ней, боясь неосторожным шагом, громким словом или резким движением спугнуть трепет ее рассказа, – в своей келье, выкопанной в склоне горы, во время отдыха, еще спящего, закололи штыком отца Феогноста. В этой яме были свалены тела остальных обитателей скита. Их расстреляли на ее краю, а потом забросали еловыми ветками. Пришедшим на другой день людям открылась страшная картина торжествующей смерти. Иеромонахов похоронили в одной могиле, а остальных насельников – чуть поодаль. В городе даже дело завели об убийстве служителей культа. Во всем обвинили банду, якобы скрывающуюся в горах. Но истинных убийц знали все… – голос ее растворялся легкой дымкой горного тумана, с ним уходили и люди, и то, что слышал и видел Мефодий до этого. А вместо них на него наплывал небольшой, но удивительно уютный храм, вырезанный из дерева, украшенный замысловатой вязью разнотравья, с куполами безбрежной лазури августовского неба.

Теги: Серафимо -Феогностовский , Аксайское ущелье , Километр Неба , общество

Читайте также

10 комментариев