Обратная связь
×

Обратная связь

Августейший календарь ( часть 1)

  • 2
  • 335
  • 0

Мое имя вырастает

Из шелеста травы.

А я вырастаю выше травы.

Жаль, что не надолго…

…Можно долго вспоминать тысячи этих жарких дней. Яростное солнце всегда что-нибудь опаляет. Помойка догорела. Я плюнула на окурок, чтобы не провоцировать более ничего, и отправилась сочинять Августейший Календарь — возможность времени года, приходящая по велению времени суток, — чистый произвол, но…

Мы добровольно выбираем наши различные возможности. Иначе нам скучно.

Мне необходимы индивидуальные ворота для разбивания лба. Я их нашла и теперь думаю, что они первые, но не последние.

Мы сами выбираем эти возможности. Я создала фетиши и теперь умираю от них. Моя потенциозность — сходить с ума четыре раза в год. И сводить с ума календарь.

Инкубационный Период

Проходит время, и начинаешь любить все — старые тапочки, продавленное кресло, вчерашний чай, античность, в общем. Любить всего себя, свои части, и то, что эти части окружает. Так появляются старина и архив.

Мои фетиши — божественны, ибо пребывают в вечности. Я — демиург-архивариус, ибо просто… А сие вкруг — вторичный хаос: не то, откуда все вышло, но то, куда все возвратится. У меня есть немного времени (чуть больше вечности), чтобы узнать, что понадобиться мне в следующем первичном хаосе, кого и что я буду ждать там, что окажется вещью и что окажется мной. Штучность ЧТО, переходящая в качественность, измерит мое пространство.

Боль

Это, конечно, не вещь. Но какая разница?! Это не сада-маза, нет. Это больше. Нечто, в чем участвуешь ты один и никто кроме. Это то, из-за чего выбирают одиночество, даже когда есть много иного. То, о чем невозможно рассказать, но можно провыть…

Печаль → тоска → боль… Все. Предел. Дальше тело обретает отрицательную массу.

Чай

Это уже вещь. Вернее, вещество. Сыпучее. Черное.

Даже если чай зеленый, все равно байховый.

Выпадает в осадок, выделяет дубильные вещества — обычно именно они иглообразно расковыривают душу.

…Над ним поднимается пар. Он — звенящий, терпкий. Как черемуха. Белые цветы, черные ягоды. Глупо так. Количество переходит в качество: чифирь. Это уже веселее.

Но не утром.

Утро

Это не чай…

Но почти боль.

…Я сижу перед окном и смотрю на свет божий через решетку — я в заточении, ибо не люблю выходить через дверь.

Что-то внутри меня постоянно горит, и однажды я проплавлю лбом решетку, кого-нибудь обожгу. Но я сама выбираю возможности: когда проплавлю решетку, взлечу. В небо.

Я готовлюсь ко второму пришествию себя, и, право, дух захватывает: хватит ли меня на себя?!

— Не заламывай мне руки, Господи! Больно! Ведь ты — Абсолют… да и я выпью стопочку. С Рождеством Тебя, Господи!

Карантин

На отрывном календаре — День Тоски, или просто 7 августа, но простота стерлась до дыр, замусоленные карты валяются на полу, и так печальна вечерняя земля вместе с болотами ее, и душен закат, и слышится бессмертие в «тиках» часов, а в «таках» — его мне даденность, моя ему должность. А коли должно, я заболею, неизлечимо, буду лежать, как стул без ножек. Как Пушкин с ноутбуком в кровати буду.

И письмо тебе напишу…

Я написала тебе письмо: назначила встречу — сегодня 7-го августа, в 13.00.

В 12.30 я начала собираться: поехала к отцу на работу, помогла ему с делами, пополдничала на летней площадке.

В 16.30 я заторопилась, ведь ты уже ждал.

На служебном автобусе доехала до черты города, долго брела по частному сектору меж покосившихся домишек. Минут через двадцать вышла к автобусной остановке — я не знала, в какую сторону мне ехать.

Было 17.00, солнце пекло мне голову, ты все еще ждал меня.

Но появились рельсы, запахло мазутом и жаренными в масле шпалами.

8 августа

На отрывном календаре — День Запоя.

Я выкрутила пробки, отключила телефон, замуровала входную дверь мусорными ведрами и обставилась бутылками…

8, «+» — «—» бесконечность, ∞ — будем создавать индивидуальные законы времени и пространства, так, будто в этом действительно есть смысл.

…И вот я в запое и он в запое. Я — блюющая скотина, он — философствует, отставив мизинец правой руки… Но дело не в этом! — Я точно знаю, что скажет он потом:— Больно, Господи, как больно… — и перестанет есть. И пить перестанет. И не останется сил затянуться папироской…

Потом обычно отвозят в больницу — сохнет мозг…

Так становятся исусиками.

Некоторым даже откатывают могильный камень от пещеры.

Но можно узнать раньше амбиции этого камня — просто посмотреть на календарь…

А до этого ― невыносим август. Кажется, дождя в городе не было месяц, а может, вечность. И я брожу по городу — нечем заняться, и изо всех зеркал на меня таращится одиночество. Хмурое. Улыбчивое.

Жара не ослабевает ни на час. Город пуст, как после повальной эпидемии…

Дни идут медленно, ночи едва волочат ноги, я влачусь… за безмятежностью.

… Вечерами за чашкой кофе он рассказывал мне священное писание. Я хохотала до слез, он — обижался.

Спала жара, и мы загрустили. Прохладными предосенними вечерами мы молчали, тоскуя бог весть о чем.

Вчера, отрешенно уставившись в раскрытое окно, мы пили красное вино. Обалделая тишина сумерек настойчиво стучала в мозг. Звезды тихо падали. Невыносимо.

Я курила, он — собирался умирать и был прав: хорошо бывает только перед смертью. Но в желудке было тоскливо. В темном углу плакал сверчок. Небо затянуло тучами…

В Мае, После Марта

…Сны не каждый день хороши. Иногда я наблюдаю гвоздики в петличках, а иногда нитроглицерин в нагрудном кармане. И надо же быть таким вредным ― носить рубашки исключительно с тремя карманами. Мне говорили, что пенсионерам в РайОНО выдают особые пенсионерские беретики с петелькой-пипочкой на макушке. Думаю, трехкармашечные рубашки выдают там же. Очень удобно, наверное. Один ― для нитроглицерина, другой ― для очков, третий ― для носового платка. Я кстати, никогда не видела, чтобы он им пользовался. То ли насморка не было, то ли воспитанные они, дедушки. Не все. Этот был воспитан. И был букой. С женой, обидевшись мог месяц не разговаривать. На меня не обижался. Мне в общем-то и не чем было его обидеть. Но теперь он снится. И 9 мая я разлюбила. В пятидесятую годовщину Ее была первая годовщина его… смерти. И смысл праздника от меня ускользнул. Бабушки и дедушки на улицах настраивали меня на поминочное настроение. От избытка чувств, не самых, надо заметить, я даже плову с изюмом наелась. Сирень засохла в вазе. Ранняя была. Но сон меня доконал. На девятое мне ерунды не снится, но тут март до кучи, елки-зеленые. Так противно, еще и март. И снится, блин. Знаю, что покойник, но хроменький ведь. Вот и веду его по улице, он у меня на плече висит. Тяжело. Но иду. Даже мертвого деда невозможно бросить посреди улицы, когда он хромает. И веду. Куда? Веду… Просыпаюсь. Чувствую, что все равно веду. Суеверий конечно хватает: свечку сходила поставила. Но плечо тяжелое, что делать-то, дед?!

Не спрашивала я его никогда, значит и теперь не стоит. Просто смотрю сны и «незаметно» для себя квартиру свою обставляю, чтоб на его походила. Сны смотрю, про него ― все реже. Вокруг смотрю. Май скоро. У победы юбилей. Шестидесятый уже. Но мне он теперь как мозоль, как заноза. Первая его годовщина ― плакала. Не о всех дедах конечно, а потому, что мой-то умер и поздравить с праздником мне некого. И пенсионерский состав сменился. Не воевавших уже не уважается. Просто маразматики. И я такая буду. Но потом, после…

9 августа

… Кроме Дня Запоя существует еще Вечер запоя. У гроба остаются только двое — мать и отец, остальные смеются и жрут борщ с блинами…А я опять пишу тебе письмо:

«Не знаете ли Вы, любезнейший, кто спер человека, а труп оставил?!»

Выхожу на улицу. Скучно. Делать нечего.

— Погода шепчет: «Займи, но выпей!» — я отправилась в пивную.

За столиком, тупо уставившись на пивную пену, сидел потертый и замызганный бродяга. Я подсела к нему со своей кружкой. Было хорошо и спокойно. В теле чувствовалась странная легкость, как перед смертью. Свинцовые тучи ползли с северо-запада, становилось холодно.

…Я чертила пальцем крест на засаленном столе, хотелось чего-то красного.— Хочешь выпить?

Он кивнул, и мы пошли…

Да дело, собственно, не в том, что август невыносим, просто… Не философствуйте, други мои.

…В доме покойного дедули мы молча пили паскудную водку, стенные часы отстукивали анекдоты из Священного Писания. Потом у меня помутилось в глазах или в голове — разбив окно, я распяла его на раме огромными гвоздями. Он долго кричал.

В зеркало календаря проставила первое полугодие — 9 февраля.

10 августа

День Зимнего Солнцестояния.

У некоторых тварей — конец зимней спячки. Лучше я останусь дома.

— С днем рождения!— Кто это?— Я…— Я?— Я… перезвоню позже.

За окном дождь. Тихо. Я пролистала дюжину старых журналов, подчеркивая красивые слова. Ночью поезд…

— Больно, Господи, как больно! Не выкручивай мне руки, Господи! Ведь ты — Абсолют! И я выпью! С рождеством меня, Господи!…Поезд всегда движется навстречу, как поток пламени, и напрасно стучу я в двери, не будет отворено мне.

Буду кричать. Проснусь в слезах и в ужасе.

Пусть это было пожаром, а я ветошкой — больше не хочу просыпаться, хочу своего, приватного ада: я написала тебе письмо, назначила встречу, и все еду и еду к тебе по этому городу, где всегда fiveo’clock и всегда пора пить чай и всегда 7-е августа.

Завтра я приду в дом, где поют стенные часы и количество шагов от окна до двери равняется количеству Книг Царств, анекдотическая книга бытия.

Он скажет:

— Пора умирать… — и сердце зайдется от липкого предчувствия бездны… Трижды умирал он и умирает последним.

Я не стану допивать вино и не убью бродягу алкаша, даже не умру, ибо по небу плывут облака, всегда и неизбежно… Ветер качает меня, грозя опрокинуть с крыши навзничь.

Я последняя и не буду сопротивляться. Даже кричать не буду — некому услышать меня в пустом городе, в августе, atfiveo’clock. Я — последняя.

Ветошкой бьется на ветру рекламка: «Ты, я и …» И вечер. Надвигается. Мог бы и не надвигаться: здесь я — последняя, здесь всегда — пять часов, здесь письмо — написано и отправлено.

Я очень последне трепещу на холодном ветру…

Братья и друзья мои равны суициду.

Я равна последнему.

Приходящие и уходящие исчезли.

Восходящие и нисходящие исчезли.

Я последняя…

Будет тихо. Будет ночь. Будет сон с поездом…

Город

Дорога катилась ему под ноги, асфальтовой волной бросаясь под ноги, дребезжа и звеня в уши летним маревом. Иногда розы из окрестных дворов начинали пахнуть водкой. Не давая забыть, что находится он в Шанхае, том мелком и странном районе старой Алма-Аты, где торгуют водкой переселенцы из России, приехавшие после войны в город Яблок, думая, что тут теплее и лучше. Почти не ошиблись. Они. Но вот ему из своего первого алматинского роддома хотелось назад, в Подмосковье. Когда розы пахли водкой, он был почти там.

12 августа

Ко мне пришел друг. Мы полгода не виделись и теперь сидим тихо, только кофейный пар дзынькает о хрусталики глаз.

Мы молчим. О безугловости трудно говорить, больно говорить: негде спрятать расширенные от ужаса глаза, мокрые от слез щеки, невозможно отвернуться — око без века, всегда и все видим.

А ведь нужно, нужно человеку, чтобы было не только куда пойти, нужен свой угол. Пойдешь в него, нему и утешишься!

Вот мы и молчим, безугловые, безголовые.

Больно, Господи!

Ой, превращусь-переметнусь! Кувырк из зверя в бога, без ступени, без людскости. Буду сидеть на облачке, свесив ножки вниз, упаду во сне, болталово некое…

— Думаешь, Господи, все это весело?!

Но полночь уже. Вот и август нам, числом тринадцатый. А как 13-е, так занавески завсегда беспокоятся, и коньяк всеобязательно заканчивается. Хоть святых вон выноси! Крикнешь бывало:

— Яду мне, яду! — а его-то родного и нет, весь вышел.

14 августа

Поиски сверхчеловека. Сверх и сниз — чтоб нам пусто было. Ни донца, ни крышки инструкцией не предусмотрено.

Раху

…Не стала заходить в оградку, и так видно: 1920—1992. Что не ясно?! Разглядываю белую сирень, ищу «пятерку».

Разочарованно: «Нет счастливых цветов…».

Отец резонно: «Какое может быть счастье на кладбище?..

Не спорю.

Обдумываю.

Осматриваюсь.

Кресты ровными рядами. Иногда среди них, внося хаос и нелепицу, вспыхивают красные пентухи. Ерунда какая-то… Но счастье есть. Не мной утверждено.

Думаю.

…Бабушка рассказывает деду и дяде (покойнички, земля пухом) как у нас дела, что новенького. Окропляет заказными слезами могилы, слюнявит фотографии… Но ведь и так видно(!): 1923—1998. Что думать-то — счастье есть! Потому как покой!… Вон вороны сидят… на крестах, подмигивают, помаргивают. Им тяжело, да и мне уже голову напекло. Хорошо вспоминать о такой жаре в январе, когда у Цельсия градусы заканчиваются…Проставляю в зеркале вариант полугодия — 14 февраля.

…Солнце, вороны, кресты. И так видно, что не ясно?! — 1978—2000. Александр. Как мой дядя. По соседству. Тоже, кстати, сразу видно: 1954—1998. Яснее быть не может…

…В записной книжке: 15.03.98 — свадьба. Дописываю, чтобы сразу ясно было: 15.03.98 — 19.08.02. Чтобы без путаницы. Без дебатов. И в зеркало ремарочку: 22.09.2001.

…А мавзолей мрамором обложили и дорожку к нему — бетонную. Живый в помощи.Подошла. Смотрю на буквы: не ясно — на иврите, может быть. А должно быть из-за оградки видно, чтобы без сомнений, без дум ненужных: от сих до сих. И кресты надо большие ставить — воронам сидеть негде, грустные они от того……Но счастье-то есть. И им надо делиться. Покупаю две гвоздички, распутываю веревочку на калиточке. Захожу смотря. Все ясно: 1970 —1991 — погиб в автокатастрофе, с мамой. Господи, счастье-то какое. Ведь если бы мама жива осталась — это же сколько горя. Живому не перенести… А мертвый — ничего, нормально, только гвоздички быстро подсыхают. Ухожу. Потому как все согласно жанру — ворота чугунные, давят. Плиты мраморные, гранитные — тоже весят прилично. Вот с такой тяжестью на сердце и лежат… А я иду, мимо иду. Начинаю смеяться. Смеюсь громко, со стыдом и удовольствием. Вот уже на корточки села, за живот схватилась и смеюсь — счастье-то какое! И солнце на голову давит……Дело ведь не в «тройне», «пятерне» или «семерне», просто счастье есть, даже здесь. Некуда от него деться…

…Ворона на кресте каркнула. Правду говорю.

Прощаюсь с дедом и дядей, отворачиваюсь, иду к машине…

Счастья вам, родные мои!..

15 августа

Похороны человека.

Все пришли поплакать на даровщинку.

Сухоглазые, боязливо не дышащие — святые не пахнут, — мы стоим.

Сухоглазые, ибо честны, но за чужое горе — глазки платочком сухие. Мы — гуманные сопереживальщики.

Он — желтенький и простой.

Мы — бледные и сложные. И нос заложило. Потому кадило излишне.

Потому ладан у батюшки из ладони все на пол норовит. Иногда у него получается, тогда батюшку из-за гроба не видно, а видно ладан — под гробом.

16 августа

Рождество.

Не надевайте в сочельник чистой рубахи — все равно угваздаете.

К зеркалу подходить стыдно — маркер выкидываю, пишу зубной пастой:

«NB! Сходить в церковь повесить соску на дароносицу».

Схаживаю. Ищу что-нибудь о Владимирской по Богу и по матери.

Нахаживаю и отхаживаю — икона на месте, крест замещает камень за пазухой.

17 августа

День свободной воли. Пытаюсь отказаться от благ цивилизации: выключила электроприборы. Весь день потратила на то, чтобы добыть огонь путем трения… Ни хрена, блин! И до Масленицы далеко.

Прописываю февралем окончания дум о суетном, и булыжник в банк на полгода, на депозит.

18 августа

Сегодня было грустно. И была тоска. Тоска о лунной ночи, в которую бежишь, раскинув руки, ловя ртом холодный, пряный майский (августовский) ветер.

— Вы не подумайте ничего такого, но август действительно невыносим — очень больно где-то там, внутри (снаружи).

19 августа

Очень хочется выпасть из окна.

20 августа

— Мама-а-а-а-а!!!

— Мам-м-м-м! Принеси, пожалуйста, панаму, голову напекло.

21 августа

Слушать приближающиеся шаги.

Кричать сердцу: «Заткнись!»

Проклинать водопровод.

Нет!

Не ко мне!

К соседу

Прошуршали.

Уснуть на коврике под дверью.

Утро.

Ломит кости.

Болит шея.

Песок в волосах…

Подшивка прошлогодних газет…

22 августа

Хочется последнее трепетать. — Буду жечь старые платья и петь старые песни, даже из чая сделаю вторячок… Античность!

Заархивирую газеты за полугодие, выйду на улицу, заверну тебя за угол, свернусь клубком, притворюсь колесом истории в календаре Августа.

23 августа

Teno’clock. Хочется есть, до обеда еще далеко. Бутерброды с сыром и холодный кофе.

Сижу на подоконнике и крошу хлеб голубям. Летнее утро грустно пахнет осенью. В августе всегда так: все кончается, даже не начавшись…

Я иду по тропинке. Пасмурно и душно. Сухая трава больно колет босые ноги. Настойчиво пахнет грозой, но мне не хочется, да и негде прятаться.… Я сижу на большом теплом валуне. Так хорошо, что и курить не хочется. Хочется дышать, шире и глубже, пока не лопнут легкие, пока меня не разнесет по степи миллионом одуваничьих пушинок.

Дождь находит три уязвимые точки: нос и плечи — мягкий зябнущий ксилофон.

Морщусь. Передергиваюсь спиной как кошка. Как кошка сворачиваюсь клубком прямо на улице — не видит никто, потому что дождь выбрал только три уязвимые точки.

24 августа

Дождь всю ночь лил. Очень хорошо спится в такую погоду и пиво хорошо пьется…

Сижу на балконе, выставив ноги под дождь.

Пью пиво.

С балкона плюю на календарь.

25 августа

Ходила пить вино к знакомому дедуле. Накуролесила я там, не приведи Господь…

Пришлось завесить тряпками все зеркала и зажечь свечи.

К календарю и виновато: «Это, конечно не полугодие, но какая разница?» — 25 декабря.

26 августа

Получила от тебя письмо: ты, мол, не сможешь прийти 7-го августа в 13.00…

Я достала листок, конверт и марку:

«Сегодня, 26 августа, получила твое письмо. Весьма сожалею, но я не смогу прийти на встречу 7-го, в 13.00, как ты просил…»

Вычеркиваю из календаря две даты…

Одеваюсь…

Еду...

Теги: вне потока , день календаря

0 комментариев