Обратная связь
×

Обратная связь

Из книги воспоминаний "Письма русскому другу". Начало славного пути.

    21 марта 2013 в 17:31
  • 14,1
  • 538
  • 5
  • 14,1
  • 538
  • 5

Сергей Михайлович! Примите заверения в совершеннейшем почтении! Сегодня открою тебе страшную тайну золотого ключика – я расскажу, что было со мной до нашего знакомства, мой трудный путь от простого сперматозоида до великого поэта.

Я никогда не умел писать чистую правду: всегда она перемежалась с некими фантазиями, которые придавали рассказу цельность и почему-то правдоподобность. Видимо, есть в голой истине какая-то черта, вызывающая недоверие читателя. И так было всегда, во все века. Кто верил бедной Кассандре? Фантазии привлекательны, факты – отвратительны. Поэтому, Сережка, в дальнейших моих писаниях не пытайся отделить зерна от плевел – это маловыполнимо и совершенно не является необходимостью. Как говорил Антон Павлович в бессмертной «Жалобной книге», лопай, что дают.

Меня давно посещали мысли о необходимости записать в более-менее упорядоченном виде многие события моей жизни. Причина – не безумная самовлюбленность и осознание своего великого предназначения. Хотя, кто его поймет, наше подсознание… Может, я в глубине души и держу себя за великого и гениального. Надеюсь, что комплекс полноценности не сильно отразился на написанном. А основной причиной создания этих «мемуаров» служит невозможность все помнить одинаково хорошо из достаточно разнообразного прошлого. Именно поэтому я решил перенести содержимое памяти на бумагу(хард-диск, сайт и пр.), т.к. многое, происшедшее со мной и моими знакомыми, как мне кажется, должно быть интересно не только участникам (как говорят в милиции, фигурантам) этих событий, но и другим представителям рода «хомо сапиенс». Причем, мне бы очень хотелось, чтобы написанное было привлекательно именно тем, у кого приставка «сапиенс» является заслуженной. А уж тебе–то, знакомому с большинством описываемых личностей – и подавно.

Я родился 21 июля 1954 года в Нижнем Тагиле. Для основной массы населения страны этот город является символом так называемой «глубокой жопы». Его светлое имя громко прозвучало в рязановском «Гараже», когда жена Гуськова возмущенно выкрикнула: «Моего мужа должны были в Париж послать, а послали в Нижний Тагил, где он радикулит получил!» Тут она была частично права – в Тагиле можно было получить не только радикулит, а целый букет слабоизлечимых и вовсе не излечимых болезней. Красно-зелено-белое небо, черный снег, лужи в бело-зеленой кайме – просто Зона из «Пикника на обочине». На окраине района находился горячий ручей, текущий из недр Уралвагонзавода и несущий в себе всю таблицу Менделеева. Мы ходили в нем купаться. Ручей носил нежное наименование «Горячка». Когда мой брат уехал учиться в Свердловск, то мне достался его велосипед «Кама», и поездки на Горячку стали регулярными. Мое счастье, что Горячка была глубока, а плавать я не умел и ездил туда просто за компанию с товарищами по двору. И в воду не залез ни разу. Может, поэтому и дожил до 58 лет, что для жителей Тагила вполне пожилой возраст.

Я очень рано научился читать – примерно в четыре года. Причем научился сразу беглому чтению. Первым делом я прочел восьмитомник Шекспира, восемь черных томов в кофейных суперобложках. Особенно мне понравились «Сон в летнюю ночь» и почему-то «Гамлет». Потом я стал подбираться к толстому красному тому, который мои консервативно-целомудренные родители от меня прятали в шкаф за стопы простыней. Том носил загадочное название «Декамерон». Читать приходилось урывками, так как книга постоянно перепрятывалась. Ни черта я не понял причину такой строгости, потому что книга была нудная и неинтересная. Но прочесть ее мне удалось. А нечего было прятать… Потом, увидев старшего брата, читающего «Три мушкетера», я перешел на них. И все. Завяз в Дюма. Это в пять лет… Атос, Портос и Арамис, д’Артаньян, Эдмон Дантес, лорд Винтер и Рауль де Бражелон заполнили мой лексикон и досуг. Затем настала очередь собраний сочинений Майн Рида, Жюля Верна, Купера, рассказов О.Генри и Джерома Джерома. Потом на меня обрушились и остались до сих пор со мной братья Стругацкие. Словом, обычное детство советского ребенка...

Во дворе мои успехи в чтении имели разнообразный успех. Иногда меня зазывали в гости, сажали рядом с великовозрастным балбесом – третьекласником, совали мне газету и говорили: «А ну-ка, сбацай!». Я бацал без малейшей паузы, бегло и отчетливо. Через несколько минут подобного чтения балбес-третьекласник получал оглушительной силы затрещину, и на него обрушивалась лавина родительского гнева: «Полудурок! В школе учится! Вон жиденок и в садик не ходит, а читает! А ты буквы даже не все знаешь!!!» Я уходил во двор, через некоторое время там появлялся тот самый балбес, и я получал полностью гонорар за свой талант. Меня это ничему не учило, и все повторялось. Так что битый я ходил часто. Битый, но гордый. Иногда вокруг меня во дворе садились кружком не умевшие или слабо умевшие читать, и я на память рассказывал им то историю алмазных подвесков королевы, то о побеге из замка Иф. Постепенно двор запал на чтение. Детей моего возраста или чуть старше было штук пятнадцать. Мы собирались компанией и шли через весь район в читальный зал детской библиотеки. Вы только не подумайте, что все пятнадцать были из интеллигентных культурных семей. Ничего подобного! Я жил в рабочем районе, и это были дети алкоголиков, бывших (и будущих) зэков, или совсем безотцовщина. Но они все стали читать! Мы устраивали игры во дворе (сейчас бы сказали, «ролевые») по прочитанному. Это не означает, что драки прекратились, или что все эти дети выросли и стали поголовно членкорами. Нет, большинство пошло проторенной тропой отцов, пополнив собой многомиллионный коллектив тружеников лесоповала. Впрочем, кого и когда чтение автоматически делало хорошим человеком? Разве что меня....

В отличие от большинства моих соратников по дворовым играм, я жил в неплохих условиях. Мой отец был начальником одного из крупнейших цехов Уралвагонзавода, и мы жили в большой трехкомнатной квартире с высоченными потолками. Мало того, у нас был телефон! Во дворе ко мне относились как к буржую. Хотя один из моих товарищей, живший в коммуналке, где ютилось шесть семей, заносчиво спросил: «Вы зажиточно живете? Хуя! А настенные часы у вас есть? Нету? Вот видишь!» Каким-то таинственным образом в его стриженой голове зажиточность неразрывно сплеталась с настенными часами…

Двор научил меня многому. Именно во дворе я узнал, что детей, оказывается, не через живот достают, а то где же шрамы? Именно во дворе я узнал, что я не «аид», как говорили дома, а «еврей». Это было обидно. Все-таки «аид» уводил к моим любимым легендам и мифам древней Греции, а от слова «еврей» на километр несло оскорблением. Двор научил меня курить, сначала не взатяжку, а потом – как положено. Во дворе я выпил свой первый стакан портвейна, затем второй, что привело к полному опьянению, не замеченному родителями, но абсолютно точно определенному опытной бабушкой. С детских лет я видел, как в кровь, с мерзким чавканьем избивают ногами упавшего, как идет вешаться в подвал упившийся алкаш по прозвищу «дед Педушта», а за ним плача бежит его жена, как лежит на столе мой знакомый с аккуратной дырочкой над бровью – он заглянул в ствол самодельного «поджига», не понимая, почему тот не сработал (и тот как раз и сработал). На первом этаже четырехэтажного здания был «Гастроном», и, взяв пару «фанфуриков», народ сразу заворачивал к нам во двор с благородной целью их употребить. В результате лексика детского населения двора обогащалась с неимоверной быстротой. Попытки перенести свои новые познания через порог нашей квартиры обычно заканчивались несколькими сильными ударами широкой отцовской ладони по моим тощим ягодицам с последующим стоянием в углу.

Наш двор был одним из самостоятельных в районе. Это означало, что в нашем и соседнем дворах была крепкая компания совершенно отмороженной молодежи, готовая на все. Таких компаний было несколько – из большого пятиблочного дома, из каких-то таинственных «кварталов», из Девятого поселка и еще парочка. Имена лидеров (или, как тогда говорили, «конторских») этих компаний все знали наизусть, и их личности котировались наравне с Жаном Марэ и Юлом Бриннером – Чекист, Вова Джигит, Огурей, Толик Джигит, Авдюк, Коломеец… Одной из «конторских» была некая Таня, которая ходила в мужской одежде, дралась, как все, терпеть не могла, когда ее звали Таней (за это следовал удар в глаз), а требовала обращения «Женя». Так ее и звали – Таня-Женя. Весь свой детский период я ее помню. Куда она потом делась – черт ее знает.

Потом пришло время футбола. Через два дома от моего стояло здание ремесленного училища, «ремеслухи», где учились стриженые юноши в серой форме с ремнями. Этими ремнями они, не задумываясь, пользовались, отбиваясь от наших «конторских». Перед «ремеслухой» было большое утоптанное до неимоверной твердости глиняное поле. На нем и проходили ежедневные футбольные баталии. Я не мог оставаться в стороне, ибо хотел быть как все, и стал вратарем. После того, как на одной из игр во время серии «пендалей» я не пропустил ни одного из десяти, моя звезда взошла и долго не закатывалась. Меня звали на поле ежедневно, мои родители были в панике, с горечью говорили, что «один сын – умный, а другой футболист», пугали меня каким-то взятым с потолка «больным сердцем» — ничего не помогало. В секцию футбола при спортклубе «Спутник», куда пошел весь двор, меня не приняли, т.к. родители отказались подписать письмо, без которого прием не велся. Почему они были против, я так и не знаю до сих пор. Вместо футбола они попытались навязать мне занятие, более приличное для еврейского ребенка. Они купили пианино, и наняли частного учителя. Учитель был не дурак, с первого же урока определив у меня полное отсутствие музыкального слуха. Тем не менее, в деньгах он нуждался и три года пытался научить меня складно сыграть хотя бы азы. Я выучил ноты, их соответствие клавишам – и все. До сих пор мне ненавистны имена Гедике и Эшпая, а единственную мелодию, которую он вбил в меня, я помню до сих пор. Это «Ригодон». Через три года я устроил забастовку. Я убегал из дома перед уроком, не готовил домашние задания, а в конце концов сказал со слезами, что я разрублю пианино. Моя истерика была неожиданной, т.к. дома я был всегда вполне спокойным и послушным ребенком. И родители сдались.

Я уже говорил, что научился очень рано читать. Чтение всегда (и до сих пор) производило на меня какое-то физиологическое действие. Я воспринимал книгу целиком — страницы, запах краски, шершавую обложку, а уж потом текст. Читал я быстро, проглатывая абзац за абзацем. Любимая поза при чтении – лежа. В журнале «Здоровье», который мы выписывали на семью, постоянно писалось о вреде чтения лежа, но по-другому я уже не мог читать. А зрение стало слабеть только сейчас, но это явно не из-за книг, а просто возраст подступил и ласково сказал: «Иди закажи очки, дурик!» Мне кажется, что книга сама выбирает, каким образом ее воспринимать. Ведь учебники я не мог читать лежа – приходил Морфей и забирал книжку.

В школу я опоздал – мы всей семьей отдыхали в Геленджике, и на учебу я пошел уже в двадцатых числах сентября. Но, так как я умел читать, писать, считать и даже частично знал таблицу умножения, то от своих соучеников я не отстал. Школа была новая, в районе новостроек, куда переселялись семьи из бараков. Соответственно, полууголовный быт барака полностью перенесся в коридоры школы. Там властвовал кулак, стайки волчат хавали серых зайцев. Меня особенно не трогали, т.к. знали, что я «гастрономовский». Да и на несколько классов старше учились угрюмые увальни из нашего двора – всегда можно было сбегать за защитой. Учился я легко и непринужденно. Честно говоря, вспомнить о восьми годах, проведенных в школе номер восемьдесят семь, мне особо нечего. Разве то, что в восьмом классе меня выбрали в комитет комсомола школы. Что это для меня значило, я и сам не знал, так как через два месяца после избрания перешел учиться в другую школу. Так не сложилась моя карьера комсомольского функционера… И еще в памяти осталась моя прелестная соседка по парте Тома Ветлицкая. А возраст был самый гормонообразующий, и я, сидя за партой, с невыразимым наслаждением ощущал прикосновение теплого локтя… Времена шли очень вегетарианские, и это был максимум, который мы себе позволяли.

Новая школа разительно отличалась от того, к чему я привык. Я перешел в школу номер девять, довоенной постройки, со своими традициями. По легенде, до войны в ней учился маленький Булатик Окуджава, чей отец был первым секретарем горкома партии. Два года учебы в «девятке» совершенно изменили меня. У меня появились друзья. До этого друзей не было, были товарищи, соученики, знакомые. Веселая компания из интеллигентных семей умела развлекаться без мордобоя. Я, считавший себя начитанным, т.к. прочел всю вышедшую к тому времени фантастическую и детективную литературу, вдруг обнаружил, что на свете есть тысячи книг, о которых я и не слыхал, но о которых мои товарищи говорили легко и свободно. Возникли новые имена – Айтматов, Аксенов, Кузнецов, Мерас, Гладилин, Булгаков. Мы стали поглощать имевшиеся друг у друга книги – а в каждой семье имелась неплохая библиотека.

Вот так я стал умным, эрудированным и талантливым раздолбаем, с которым ты позже и познакомился…

 

 

Теги: дом , культура , общество , лытдыбр

Читайте также

5 комментариев