Обратная связь
×

Обратная связь

Яблочная верность от Евгения Адбуллаева

    16 февраля 2012 в 14:34
  • 11,5
  • 522
  • 5
  • 11,5
  • 522
  • 5

С позволения автора, и со страстным желанием поделиться, копирую сюда текст Евгения Абдуллаева, посвящённый Алматы/Алма-Ате, прочитанный им в прошлом году на ЛИТСОСТАВЕ, и опубликованный в журнале «Октябрь» в декабре 2011 года. Текст был написан на конкурс эссе о городах, этим объясняется предисловие автора. Моё предисловие заканчивается на этом — наслаждайтесь!

Евгений АБДУЛЛАЕВ
Яблочная верность

Приглашение поучаствовать в этом конкурсе настигло меня в Алма-Ате. Я шел по улицам и думал, о каком же городе писать. Потом огляделся вокруг. И понял, о каком.

Об этом.

Я все больше люблю некрасивые города. Города не древние, даже не старые, возникшие чуть больше столетия назад, без всякого пафоса, без «здесь будет город заложён!» (произносится мхатовским басом), без своего тотема — волчицы, на худой конец, просто дворняги.

Эти города возникают от закатившейся в какую-нибудь долину икринки урбанизма, но вот икринка начинает разбухать, разбухать, в ней уже виден на просвет малек с хлипким телом и огромными провинциальными глазами, и через пару десятилетий обнаруживаешь вполне крупную, хотя и не очень интересную рыбу.

Я люблю эти города, не успевшие обрасти чешуей мифологии, люблю их два-три «памятника архитектуры», которые, помести их в какой-нибудь Питер, и не заметишь, пройдешь мимо.

Алма-Ата — один из.

Здесь веками собирали и разбирали юрты, подкарауливали караваны, жгли костры и уходили. Город столетиями кочевал вокруг самого себя, пока наконец не осел мелким поселением казахов, которые тогда еще назывались киргизами и даже не помышляли о четырех- или девятиэтажных юртах, в которых будут жить их несчастные правнуки.

Икринка, таким образом, закатилась и остановилась: дальше катиться было некуда, впереди возвышался Тянь-Шань, где жить было невежливо, ибо там селились небесные старцы и духи предков. Между селением живых и царством мертвых вились яблоневые рощи. Икринка, запутавшись в ветвях яблонь, обернулась мелким дичком, и первый войлочный город получил имя Алматы. Алма — по-казахски значит и «яблоко», и «не бери, не рви», словно в память о первородном грехе, сгубившем первого батыра Адама.

Так и жило это селение — тихо, яблочно. Пока, пустив своих лошадей сквозь хлещущие ветки, сюда не прибыли русские. Русские, конечно, в душе тоже кочевники, но кочевники бестолковые — вначале натеснят друг к дружке домов, накидают асфальта, наплодят милицию, а потом поодиночке и беспорядочно оттуда откочевывают. Но в ту пору русские еще кочевали по Средней Азии правильно, города строить не спешили — так, мелочь, военные укрепления на всякий случай. Попробовали на вкус «яблочное» название, не понравилось, кислятина. Придумали свое, военное: Верный, хотя и религиозное тоже — искупающее первородный, со вкусом измены и яблочной мякоти грех.

Имени Верный город был верен почти полвека.

Да, это был уже город, еще не рыба, но уже малек, городок, ныряющий в быстрых водах Алматинки. Его обнесли стеной и построили первое предприятие — пивоваренный завод. Так, похлебывая пивко, город рос и разбухал. Сегодня, кстати, этот исконный алма-атинский промысел в небрежении. В Верном варили пиво — в Алма-Ате гонят коньяк, и очень неплохой, кстати, советую попробовать.

Мне нравится этот город своей температурой. Особенно летом — на три-четыре градуса ниже ташкентской. Правда, душновато. Заторы, стада автомобилей, уныло плетущихся по узким улицам. Преобладают джипы.

И все же три-четыре градуса — как кружка прохладного пива (чтобы закольцевать пивную тему и перейти к коньячной). И еще горы, такие близкие, что можно провести пальцем по синему гребню Алатау и сковырнуть лед с ближних вершин. От одного вида становится еще прохладней. Алмаатинцы так и говорят о движении по городу в сторону гор — «пойти наверх». Еще Алма-Ата, как и Бишкек, разграфлен прямыми линиями. Таксисты здесь мыслят углами. «Угол такой-то и такой-то», и вас довозят, советую...

Горы шалили. Город то трясло, то смывало селем. Впрочем, об этом уже написал Домбровский. И о деревянном Вознесенском соборе, спрятанном в обычном городском парке. Даже у нищих перед собором садово-парковый вид.

Кстати, о писателях. Какое-то время город, как и остальные окраинные «столицы», жил экспортом из России. Помните, у Мандельштама: «Туда приезжали люди из Харькова и Воронежа, и все хотели ехать в Алма-Ату». Но именно Домбровский обратил внимание на город. Многие ведь не обращали, казалось — не на что, обычное провинциальное тяп-ляп с колониальной завитушкой. На что смотреть? Что видеть? Домбровский посмотрел. И увидел. И увековечил в своей дилогии, если еще не читали, советую.

Итак, с двадцать первого года Верный стал называться Алма-Ата.

Я люблю это название, эти четыре гласные «а», прочищающие горло лучше любой дыхательной гимнастики. Говорят, что так теперь называть его неправильно. Правильно с «ы» на конце. Алматы, что сообщает городу некое воображаемое множественное число, но одновременно и неприятное «тыканье», и неопределенный род, который я плохо переношу в названиях. У города должен был пол, мужской или женский, это формирует его физиологию, тип, манеры. Петербург — он, Москва — безусловно, она; Рим мужского пола, Венеция, безусловно, женского. Мне неприятен тыкающий андрогин; пусть по-казахски это будет так, но по-русски останется чудесный женственно-яблочный город с великолепными «а». На месте казахского правительства я бы объявил эти четыре «а» национальным достоянием, поместил под стекло и провел сигнализацию. Подозреваю, что четвертая «а» была заменена на «ы» вполне сознательно, чтобы уравнять Алма-Ату по количеству «а» с новой столицей, Астаной. Но в Астане я не был и ничего рекомендовать в ней не могу.

Почти вся Алма-Ата застраивалась хрущевками всех оттенков мышиного. Даже местный камень, которым облицованы дома в центре, со временем посерел и приуныл. И все же я люблю эти дома, эти закрашенные швы между плитами, эти балкончики, на которые выходят полуголые люди, воображая, что они в шапке-невидимке, этот аскетичный орнамент на торцах. Когда-то я ненавидел эти дома, съевшие половину моего детства. Теперь я за это же их почти люблю. В них — как еще раньше в сталинских подделках под ампир — начинает проступать единство стиля. Да, где-нибудь в центре Москвы, рядом с уцелевшим особнячком позапрошлого века такая «коробка для обуви» выглядит и сегодня препакостно. Но в Алма-Ате — не так. Здесь коробки поют в унисон, и лет через двадцать-тридцать их своеобразие полюбят и оценят — если они до того времени доживут.

Постепенно в городе завелись собственные писатели. Я не знаю, есть ли у Сулейменова про Алма-Ату. Кажется, нет. Его мысль кочует по большим пространствам, ей тесно в зарослях пятиэтажек, с выхлопной трубой, приставленной к ноздре.

Я вообще неважно разбираюсь в алмаатинской литературе. Каждый раз, приезжая, я честно иду в «Меломан» и сканирую полку «Современная казахская литература». Там лежит фиолетовая книга с надписью «Казахский эротический роман». Там лежит «первое казахское фэнтези». Там лежит «Алма-Ата неформальная» — про городской андеграунд семидесятых, которую я собирался купить, но притормозила цена.

Я знаю другую алмаатинскую литературу, которую разделяю по выпиваемым с ней напиткам. Я пью кофе с Ильей Одеговым и Айгерим Тажи. Я пью чай с Николаем Веревочкиным, хотя вижусь с ним чаще за пределами Алма-Аты. С другим алмаатинцем, Ерболом Жумагуловым, я вообще ни разу не виделся в Алма-Ате; говорят, он там кочует и сейчас осел на «Казахфильме» — с ним я пил полистилистично, как и с замечательной Лилей Калаус, которая откочевала недавно в Ростов, как с Михаилом Земсковым, который, кстати, лежит в «Меломане», но на полках «русской литературы». Наконец, перед самым прошлым отъездом из Алма-Аты я пил коньяк «Казахстан» с Иваном Бекетовым, Павлом Банниковым и Юрием Серебрянским — перечисляю в порядке появления за столиком и отражения в стекляшках с коньяком. Закусывали брынзой, оливками и разговором о современной поэзии; по тенту рубил ливень, где-то гнали на водопой джипы...

Кстати, у Серебрянского есть отличный цикл об Алма-Ате: «Город, выросший в стеклянного дядьку», советую.

Да, чуть не забыл — о достопримечательностях. Они здесь есть. Есть музей истории — интересный в архитектурном отношении, ну и экспонаты тоже забавные; есть картинная галерея — запомнились картины семидесятых-восьмидесятых, на одной, кстати — не помню автора, — темнота, бордовое небо и уходящие в перспективу четырехэтажки с желтыми, красными и прочими квадратами окон. Есть Монумент независимости, огромный и блескучий, как и все монументы независимости от чего-либо. Есть памятник панфиловцам и памятник битлам. Есть Медео, куда лучше съездить и подышать, чем писать о нем.

Есть в центре тот особый дух культурной раскованности, который, увы, не присущ другим среднеазиатским столицам — Бишкек и Душанбе для него слишком провинциальны, Ташкент и Ашхабад — слишком официальны. Здесь есть свой «бродвей», свои неформальные арт-салоны и театр «Артишок».

Нет, правда, на улицах яблонь, давших имя городу. Или я просто не успел их заметить?

В общем, хороший город Алма-Ата. Советую побывать.

Теги: Евгений Абдуллаев , Алма-Ата , Алматы , Казахстан , путешествия

5 комментариев

128 pogoda
16 февраля 2012, 14:34