Обратная связь
×

Обратная связь

Мне отмстится и Аз воздам

  • 2,5
  • 580
  • 5

В свое время этот маленький рассказ произвел на меня ошеломляющее впечатление.

Мне отмстится и Аз воздам
Автор: Букетгвоздей.

Я лежу на узком диване в своей гостинке, пропахшей кислыми бычками дешевых сигарет, истлевшими носками, потом и затхлой пылью. Я лежу на диване, вытянувшись на его узкой плоскости, как галстук-селедка. Чихаю, чихаю, чихаю приступами, без остановки. Меня кума-а-а-а-ри-и-ит...
Из носа, как из прохудившегося крана, непрерывными струйками текут водянистые, едкие сопли, которые разъедают губы и руки. Я зайибался высмаркиваться, вытираю их рукавом. Встать и слить их в облупленную раковину я уже просто не в силах. Я не могу ходить. Мои ноги превратились в желе и трясутся, как белье на веревке. Я ничего не хочу, кроме одного: мне нужен порох. Белый. Гер, герыч, герик, ге-ро-ин. Мне в хуй не вперся бычий торч, мне надо просто прийти в себя: почувствовать свои руки, ноги, высохнуть от этого ледяного, липкого пота, навести резкость на глаза, увидеть цвет дня и вдохнуть запах ночи.
Я — не человек. Я — ухо. Я огромное ухо акустика, настроенное на уличную волну. Мне в хуй не вперлись ваши лазерные песнопения. Я жду «Тойоту-Короллу» с прогоревшим глушаком и стертыми до железного визга, тормозными колодками. На этой консервочке должен приехать Малой и привезти мне лекарство.
Я лежу на диване. Напротив — иллюминатор телевизора. Суетливо скользит реклама. Я ненавижу этого бобра, который чистит свои мультипликационные зубы зеленой пастой. А потом грызет дерево. Грызет и чистит, чистит и грызет. А по мокрой озерной волне, на белой яхте к бобру плывут два пидора, чтоб восхититься его зубами и разведать секрет их прочности. «Чем ты, бобер, полируешь свои точилки? Ого, какие зубы!» А-а-а… Меня кумарит эта реклама! Заткнитесь! Заварите свои липкие, пидорские улыбочки! Мне противны ваши сытые, розовые, рыхлые морды! Мне омерзителен бобер! И главное — вот это летнее, зелено-синее, холодное озеро. Я — не наркоман. Я — больной. Я — очень больной человек. Я — псих. У меня фобия: отвращение к воде.
Уже не помню, когда я в последний раз чистил зубы? Вода кажется мне холодной, липкой, далекой субстанцией, отдельной от меня вообще. Вода мне неприятна точно так же, как здоровому человеку неприятна и мерзка студеная болотная жижа. Я ощущаю свою кожу, как одежду и, когда на нее попадает вода, моя кожа становится такой же мерзкой, как мокрая кофта. Вязаная, тяжелая, мокрая кофта, прилипшая к голому телу. Я не мою руки потому, что у меня на пальцах трикотажные перчатки. Я не могу их снять. Поэтому стараюсь держать их сухими — подальше от воды.
Я не хочу есть, не хочу курить. Дым першит горло и, раздирает его сухим, удушающим кашлем. Я могу есть и курить только, когда я здоров: от лекарства — до лекарства. Тогда я ем. Я превращаюсь в муху и ем сладкое. Наверно организм нуждается в сахаре и я загружаю его в себя вместе с конфетами, плюшками, шоколадными плитками… Только мороженое я не люблю: в нем слишком много воды.
Помню, я ел мороженое, когда не кололся, когда еще только нюхал гер… Как много я мог сделать в то время в своем обнюханном состоянии: работать по 24 часа в сутки, песдеть, успевать везде и ко всем. Весело блевать, свесившись из своей машины, на тротуары ночных улиц. Приоткрыв дверь — опорожнять кишечник под сочувственные взгляды уличных проституток...
Потом, гер, пропущенный через нозри, перестал вшторивать и я начал задвигать его по венам. Той трассы, что за раз засасывала только одна моя ноздря — мне поначалу хватало на 3 раза, чтобы вмазаться. Убиться так, чтоб пропоносило...
… Когда это было? Зачем я вспомнил о тех трассах из своей прошлой жизни? Рыхлых, жирных, белых, длинных трассах, которыми с таким дешовым понтом — угощал своих товарищей-друзей, все встречных — поперечных чаек, которые… Каждый из них в свое время успел слить меня ментам, стремающим стада «наркозависимых» по одному лишь виду ручек, запортаченных грязными иглами.
Под угрозой трех-суточного заключения в аквариум на КПЗ сломается любой, даже самый «правильный наркоман». Хых, «правильный», блиа… Нет правильных среди шакалов-шизофреников, готовых слить кого и что угодно за куцую дорожку бодяжного гера. И я не держу зла на тех, кто сдал меня. Я бы тоже не выдержал, хуйли песдеть?! Я бы не выдержал и слил ВСЕХ! ВСЕХ, о ком бы не спросили меня мусора! Если б они закрыли меня в четырех стенах на трое суток… а потом показали ложку с чистым, прозрачным, как змеиный яд, раствором.
Я знаю девку-наркоманку. Она училась вместе со мной в институте. Была реальной, рысью и волчицей эта девка. Красивой, гордой, умной стервой. И у меня срывало крышу, только от единой мысли, что ее может коснуться кто-нибудь другой, кроме меня. Дурак, я ревновал ее без всякого права на это. Она любила не меня… Сейчас — за пол дорожки бодяжного, сырого гера, смешанного с нифелями, которые всплывают в ложке трухлявыми, сопливыми осадками и забивают даже вату на игле — готова сняться и епстись с кем и с чем попало. Я видел фотографию, на которой она отсасывала собаке. Жирному кобелю-ротвейлеру, на какой-то зафакстроченной банухе у братков. Никогда не забуду маслянные, черные, безумные глаза и фиолетовый язык, текущий похотливыми слюнями этого четвероногого чудовища, которому отсасывает человек. Человек, которого гер превратил в животное. Трусливое, больное, жадное до пороха животное.
Меня тошнит и я ползу до унитаза. На бумажных коленях, закидываю голову в очко и блюю. Скелет, оставшийся от моего истлевшего тела, пульсирует и давит из пустого желудка не рвоту, но одну зеленую слизь. Я давлюсь этой мокротой, размазываю по губам и плачу. Мне нужен ге-е-е-е-ер!!!
Телефон! Звонит телефон! Скорей, скорей в комнату, к аппарату! Ноги не гнутся и я падаю, ползу, хватаю трубку:
— Ало, ало! Кто это?!
— Сережа, так ты, оказывается дома?
Это — мама… Блиа, нахуйа же мне звонить?! Да, отйибитесь же! Что вам всем от меня нужно?! Вы же не можете помочь! Идите на-а-а-ху-у-й! Я зажмуриваю глаза, мой рот корчится в спазмах:
— Мама… я сплю… я устал… я сам тебе перезвоню!
Кидаю трубку. Мне похуй, что ты обо мне подумаешь и скажешь, мама! Я вас не трогаю, я живу один, мне никто, слышишь, НИКТО не нужен, не надо мне звонить! Не-на-до!
Я ползаю по ковру, зажав ресфедер в своих мокрых, дрожащих, грязных пальцах. Я ищу кропали. Микроскопические крошки гера, который когда-то так щедро просыпался на пол со стола. В глазах рябит, роятся черные мухи — пыль, запорошившая зрачки и перекрасившая мой разноцветный мир в черно-белый негатив. Волосы слиплись на лбу и холодные капли пота стекают по вискам. Я очень слаб, у меня нет сил даже на то, чтоб отодвинуть кресло. Я знаю, что под ним ничего не найду. Я уже не однажды шарился там в прошлый, в позапрошлый, в поза-позапрошлый раз… И все равно, я опять подпираю своими костями это поганое, тяжелое кресло и сдвигаю его в сторону с того черного квадрата на полу, к которому оно так прочно приросло. Своим глазам я не верю, поэтому, миллиметр за миллиметром оглаживаю, ощупываю линолиум нервными, чувствительными пальцами. Крупинка, еще одна. Мне похуй цвет, каждую найденную на полу крошку я пробую на вкус. Я жду, когда мой напряженный, воспаленный ищущий язык нащупает горечь. И я лижу свои пыльные, грязные пальцы, нашарившие на полу твердые крошки грязи. Я ослеплен своей безумной надеждой.
Неужели?! Нашел?! Слишком маленькая, микроскопическая крошечка. Я не дышу — боюсь неосторожным движением выронить ее из клюва ресфедера, потерять свое сокровище. Я не уверен в скользких, потных пальцах, в дрожь зажавших инструмент и подставляю ладонь. Заплетаясь ногами, несу на кухню и бережно опускаю найденный кропалик в ложку. Мало. Этого будет мало. Нужно, как минимум, еще штук 10 таких кусочков, чтобы они немного подлечили меня. Возвращаюсь в комнату и снова ползаю по полу, перебирая каждую ворсинку на ковре и вылизывая языком линолиум своей гостинки...
Мертвый телефон. Может его опять отключили и Малой, с утра уехавший с моим баблом за героином, просто не может мне дозво… Гудит. Работает.
— Ало, девушка, Сорокседьмая, милая, я понимаю, что уже заибал и тебя, и Двадцытьпятую, и вообще всю вашу пейджинговую контору. Но вы точно уверены, что номер 88-54 не доступен? Точно? Тогда передайте для номера 45-64… Тоже не доступен? А кто же тогда, блиать, доступен?!.. Нет, извините, подождите… — Блиа! Сцука! Опять бросила трубку...
«Меня сейчас нет дома. Оставьте свою мессагу — я перезвоню!» (перезвонишь ты, урод, сцука, Малой, пидор! Интересно, сколько гудков-сообщений у него уже набралось? Один… два… Два?! Час назад было десять!)
— Слыш, Малой! Малой, я же знаю, что ты — дома! Слышь, возьми трубку, Малой! Это я — Серега. Малой!!! Срочно! Слышь, СРОЧНО позвони мне!!!
Сцу-ука-а-а! Дома он, пидор, не хочет брать трубку! Взял на мое бабло гер, полечился, а мне — сосать?! Знает же, пидор, что я отдал ему последнее!
Этого кропалика мне не хватит, чтобы раскумариться. Все накопленные ватки я уже давным-давно выпарил и отжал… Ватки-петушки-курочки-завертончики, через которые — намотанные на иглу — с ложки фильтруется в баян-гармошечку раствор. Где же они — ватки? Может быть еще раз запарить их, вместе с найденным на полу кропаликом?
Выбираю в машинку этот забодяженный, левый раствор, капаю с иглы на кисть — попробовать на горечь-крепость забуторенную жидкость. Еле-еле горчит. Почти не слышно. Почти голимая вода… и по вкусу, и по цвету. И даже добавить нечего: нет ни супрастина, ни… ничего нет...
Теперь — найти вену. Какой же гиморрой с этим вляпыванием! С этим герычем заибанным! Сначала найти бабло, потом — найти барыгу, после — найти где можно быстро заварить и раскумариться, и главное — найти вену! Из всех этих хует — самое кумарное — найти свободную, живую вену и попасть в нее!
Ладно, попробую сюда… игла тупая, сцука — не проткнет. Хотя, острая игла — тоже хуйово: может пробить вену навылет… Если же загнать раствор не в трубу, а под кожу это… такой песдец!!!
Не, вот… пошел контроль: тонкий, кучерявый ручеек крови вонзается в шприц. Есть контакт. Гоню его, придавливая поршнем, обратно в вену, вместе с забуторенным расствором. Мои глаза, уши, язык — все внутри. Я прислушиваюсь к себе. Я жду. Ни.че.во. Никаких ощущений. Вода. Голимая вода. Я вляпался водой...
Телефон! Звонит!
— Ало, ало!!!
— Серый, слыш чо...
— Малой! Родной ты мой! Ты где?! Ты чо не едешь?
Я хочу спросить его: ВЗЯЛ? Но боюсь спугнуть, сглазить. Закусываю губы и — на удачу -скрещиваю пальцы. Трясу ими возле трубы, от нетерпения.
— Серега, прикинь, этого пидора — барыги нет дома. Я его возле подъезда прождал два часа. Потом поехал еще пару адресов пробил — везде голяк. Все — на шкуроходе. Ни у кого ничего нет… Говорят, завтра будет.
— А-а-а! Малой… я же не доживу до завтра...
— Не песди. Раньше-то доживал. Нихуйа с тобой не сделаецца. Я завтра по утру эту тему опять пробивать буду. Может чего-нибудь вымучу.
— Малой! Сцука! Я ж тебя всегда выручал...(надо ему на гниль надавить) Я ж на тебя понадеялся! Если б я знал, что ты весь день по порожнякам просуетишься, я бы сам взял!
— Не песди. Где б ты взял?! Я же тебе говорю: весь город сейчас на шкуроходе. После того, как мусора хачиковскую тему накрыли — у всех голь. Если не веришь — я тебе щас обратно твое бабло привезу и — ибись ты дальше, нахуй, в одного! Беспезды… Я уже заибался перед тобой отмазываться, как перед наставником, нах! Лежит он дома, как тюлень пляжный, а я тут по всему городу круголи нарезаю. Хуйово ему, видишь… а кому щас лехко?
Не. Не песдит Малой… Хотя, с другой стороны, кто его знает — хуя мутного?
— Во сколько ты завтра появишься?
— Не знаю… Как только — так сразу.
Ну вот и все… Впереди — ночь. От ужаса у меня леденеет скальп. Опять ночь без сна. В оглушающей, давящей, как душный пресс, тишине гостиной клетки 12-ти кв.м. С задротным кино по ТВ кабелю. С обсосными вампирами и рекламными паузами каждые 15 минут. Рекламными паузами, тянущимися по полчаса. Полчаса на перечисление всех городских блядских фирм «досуга», питающих это кабельное ТиВи. С их шлюхами, поголовно сидящими на винте и мульке… А-а-а-а!!!
Мне холодно, я тяну на себя одеяло. Нет, делаю усилие-насилие над своими ватными, вибрирующими ногами и бреду к шкафу. Достаю оттуда свою дубленку. Я знаю, почему меня морозит и стараюсь подготовиться к неизбежному кошмару, который неумолимо надвигается на меня, струясь по венам. Я чувствую, что тот грязный, заплесневелый раствор, что я вогнал в свою кровеносную систему не только не подлечит меня… Сейчас он тряханет меня не по-детски.
Я гружусь на диван и наворачиваю на себя одеяло, дубленку, зарываясь с головой в эту берлогу. Холодно, холодно… начинает потрясывать. Поджимаю колени к подбородку. Шерстяные носки на ногах нисколько не греют. Меня уже колотит от пронзительного холода, который в судорогах ломает мое тело. Зубы лупятся, молотятся, гремят, как поезд, сорвавшийся с тормозов и летящий под откос. Руки — подмышки… руки -в пах. Нечем дышать. На миг выныриваю сухими губами из вороха одежды и одеял — глоток воздуха и — обратно. Хочу пить! Почему я забыл набрать в стакан воды?! Ко! Ло! Тит! Ме-ня-ко-ло-тит! ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы...
10 минут, 15 минут. В прошлый раз конкретно трясло в течение 25 минут… Пульс — тонкой, злой иголочкой агонизирует в бешенном ритме будильника, сорвавшегося со всех катушек! За-жму-ри-ва-ю-гла-за...
Я спускаюсь по обшарпанным бетонным ступеням грязной лестницы в темный подвал. Как темно. Хватаюсь рукой за влажную, склизскую стену. Ладонь скользит по ней, как по теплым соплям. Зачем я иду в этот подвал? Такое чувство, что я должен встретиться здесь с кем-то… Кто-то ждет меня в этом подвале и я иду к нему. Чиркаю зажигалкой и в ужасе отшатываюсь от стены, за которую только что держался: прямо из нее на меня смотрят огромные глазницы. Безумно-спокойные, подернутые розовой сеточкой капилляров — молочно-сизые глазницы без ресниц и бровей. Глубокие, чорные омуты зрачков — бесконечные, бездонные колодцы, затягивающие в свои воронки — внимательно и напряженно следят за каждым моим движением. Я вжимаюсь в угол, руками пытаясь закрыться от безумного взгляда всевидящих глазниц. Зажигалка падает на пол и я проваливаюсь в тяжелый, давящий мрак. Кто-то, осторожно ощупывая, дотрагивается до моего лица холодными, влажными, мохнатыми щупальцами… струится по ногам… А-а!!!
Я в ужасе, вырываюсь, выныриваю из болта своих кошмаров, которые снятся мне каждую кумарную ночь. Я мокрый. С меня течет пот, сопли, слюни, которые измочили подушку. Из моей задницы сочится вода… С меня течет. Я — не пидор. Я — наркоман. Я сижу на гере. Поэтому, у меня — недержание жидкостей в организме и они сочатся из всех дыр моего тела. Мой желудок пустой. Только поэтому из жопы льется не говно, а вода. Я лежу на узком диване, в луже собственного сока...
За окном ветер полощит в серой, утренней мороси, черные листья сентября. «Последняя осень...»
Вспоминаю кино-эпопею «Великая отечественная»: гремит колокольный набат и на экране, из огня встают кровавые цифры «1941». Для меня же безумным огнем полыхают титры другого летоисчисления — из пламени восстает имя нынешнего года: «2001». Этот страшный год… Самый страшный год в моей жизни...
Господи. Господи! Что же мне попросить у тебя? (героин, героин, героин, чупс, дорожку, трассу)… Не могу я. Нет у меня права обращаться к Тебе, просить Тебя. Не могу я пятнать святые одежды Твои своими грязными желаниями шакала, мыслями червя… Господи! Освободи меня, забери меня к себе… Господи...
Телефон!
— Да! Ало!
— Слыш, Серый, давай, подъезжай.
— Малой?!
— Да, все нормально. Взял. Подъезжай, давай.
— Малой, ты охуйел, что ли? Как я подъеду? Малой, я же ходить не могу… Малой… Ты ж говорил — сам приедешь… ты чо...
— Ну, я хуй знает… Слыш, у меня должен сегодня мастер телефонный прийти. И еще щас Леший должен звонить из района. Понимаешь, в общем, что я тебе говорю?
— Малой… я не смогу.
— Серый, ты заибал. Давай, короче, не разводи сопли, подваливай наскоряк. Всё!
Я знаю, что могу уговорить Малого подъехать. Но — не уверен, что он появится у меня в течение ближайших 2-х — 5-ти — 10-ти часов. Сидеть на подоконнике, приклеившись лицом к стеклу и молиться на каждый автомобиль, мелькающий среди деревьев?
Я отлепляю свое деревянное, мокрое тело от пролежней дивана. Мысль о скором избавлении от ломки, гонит меня на выход. Тыкаюсь в первые попавшие в поле зрения, ботинки без шнурков, срываю с вешалки куртку… Выхожу на улицу. Как давно я не был на улице… всю жизнь. Листья трутся на деревьях, скрежеща желтой чешуей о ветки. Как быстро проскользнули весна и лето. Я ни разу не был на море. Ни разу. Уже два года. А скоро зима… грязное марево пара из канализацтонных люков, птичье дерьмо и ржавая, собачья моча на грязном снегу...
— Слышь, братан, подбросишь до Н-ской?
— Сколько дашь?
— Не понтуйся. Назови цифру. («братан» — кошелек, блиа, сцука, заибаный!)
— Полтиник. Пойдет?
— Иди нахуй. (Я — не жлоб. Нет у меня полтиника...)
— Хорошо. А тридцатку дашь?
— Поехали.
— Ты уж лучче сразу мне бабки давай. А-то, знаю я… меня уже не раз найобывали...
— На, не щекотись.
Малой… сцука… Что ж ты меня про лифт не предупредил?! Я ж к тебе на 8-ой этаж еле дополз...
— Гыыы, не песди! Дополз же! Хуй ево знает, чо с лифтом… Вчера, в роде, работал.
— Сколько взял? Грамм?
— Да ну, нах! Какой грам, ты чо? Токо половину. И ту еле как удалось вырулить. Цены взлетели, барыги совсем поахуевали. Ты ж понимаешь ситуацию… А чо я твою консерву из окна не увидел? Ты чо — на тачке?
— Говорю ж тебе — хуёво мне. Не рулить, не двигаться не могу. Малой, ну, быстрее же, быстрее!
— Гогого, да ладно! Вижу, што у тебя уже клешни дрожат. Чо, совсем хуёво? Сколько сыпать?
— Хуйли ты спрашиваешь...
— С супрастином?
— А есть?!
— … Ладно, дам одну, чтоб не песдел в другой раз… Сам сможешь или тебя вляпать?
— Не, сам уже не смогу. Помоги, Малой. Да хватит уже его кипятить, выпаришь все! Давай, давай, скорей… Ничо хоть гер?
— … Да-а, хуйня. Бодяженный. А хуйли, лучше-то все равно нет… Да, не трясись ты так! Мешаешь! Руку зажми… щас подлечишься.
Вот ведь сцука, уже, значит, и отсыпал и разбодяжил...
— Ну, как, Серый, подраскумаривает?
Я закрываю глаза и начинаю чувствовать. Дрож растворяется в дымке спокойствия. Спокойствие и нежность окутывают меня. Наливаются и тяжелеют ноги. Я медленно отваливаюсь на спинку кресла. Покой. Мне тепло. Мне уже хорошо… Блять! Словно кто-то вдруг саданул меня битой по пояснице. А! Блять! Опять такая же хуйня!
— Малой! Чо за хуйня?!
— Серый? Серега! Ты чо? Тебя тряхонуло, что ли? С хуя?
— Чего ты в гер набуторил? С чем ты его разбодяжил?! У меня рожа полыхает! А!
— Погоди, погоди, Серый! Тебе догнаца надо! Если тот — грязным был… я щас… зажми руку!
— Дывый быстрыййы, — сквозь зубы скулю я от боли: в мою спину вбивается раскаленый кол!
… Мама… я обещал тебе перезвонить… Какая ты молодая… красивая, ма… ма...
«А сейчас Сереженька нам прочитает стихи!»
— Серёнь, ты же прочитаешь стихи бабуле и дедушке? Смотри, папа сейчас тебя фотографировать будет — шепчет мама и легко приподняв, ставит меня-четырехлетнего, светлоголового, по-воробьиному нахохлившегося, мальчика на стул. Конечно же я расскажу вам стихи! Я люблю эти стихи, потому что в них говорится про моих маму и папу. Я улыбаюсь и кричу:
— Солнце — жолтое! Море — синее! Папа — сильный! Мама — красивая!

Теги: наркоманы , букетгвоздей , вне потока

5 комментариев

685 retroblogger
19 октября 2011, 09:05